Нина Шамарина – Чем пахнут звёзды (страница 6)
Мокрые и окоченевшие несемся домой: сначала по снегу – чав-чав-чав, потом по узкой тропинке, потом по шоссе. Домой, домой, скорей, домой! Дома, конечно, будут ругать, но одновременно с этим стаскивать мокрые сапоги и пальто и поить горячим чаем.
Лишь на секундочку мы с Таней остановились на горе, с которой виднелся пруд. Почти в середине его покачивался плот.
– Мамам не будем рассказывать про морское путешествие, – сказала я.
– Не будем, – согласилась Таня.
Водяные крысы
Неожиданно, как говорят, на ровном месте, на пыльных антресолях дальней памяти вдруг обнаружится хранимое там не понятно зачем.
Как-то, в самом-самом начале весны, мы с другой подружкой – Галяней – встретили под мостом незнакомых нам водоплавающих крыс. Воды в тот год было очень много, и небольшая речушка Раздериха, сразу за околицей заключенная под шоссе в круглую трубу, разлилась и ревела в этой самой трубе, заполняя ее почти до середины. И в этом потоке ныряли, отфыркивались, стремились куда-то мокрые блестящие зверьки. Азартно блестели глазки, сверкали капли воды на шерстке, мелькали перепончатые задние лапы, шаловливо рулили хвосты. Казалось, мы попали на заключительный этап триумфального заплыва на короткие дистанции, на показательные выступления победителей. Кто они? Ондатры? Нутрии? Так никогда и не узнаю.
Мы, завороженные, долго-долго смотрели на задорных зверьков, завидуя их беззаботному веселью. Начерпали, конечно, полные сапоги талой воды, и, стаскивая их на ближайшей кочке и выкручивая чулки, поклялись никому не рассказывать, что мы полезли в эту трубу, рискуя утонуть. Так что и о зверьках с их фееричным плаванием пришлось смолчать.
Сестра
Моя сестра ушла недавно; ушла внезапно и решительно, так же, как все делала и при жизни.
Решительность, прямолинейность, суровость характера…не зря в юности ее звали Иваном за бескомпромиссность, хорошую реакцию, инженерный ум.
Я далеко не сразу осознала, что ее больше нет. Мы ехали с Иваном – сыном сестры – из морга, ритуальный автобус, светя фарами, тянулся за нами вослед. Подумалось: «Сейчас скажу: эк, сестра, на какой машинке тебя прокатили!» Нет, не скажу. Некому.
Училась сестра в Яропольце. В нашей деревне школа (в которой училась позже и я) – начальная, в пятый класс ездили или в Теряево, или в Детгородковскую школу (в нее строем водили детдомовцев в одинаковых темно-коричневых чулках), или ходили пешком в Поповкино (три километра), а сестра, приезжая домой только в субботу вечером и в воскресенье уезжая обратно, с пересадкой на двух автобусах, единственная из всех окрестных деревень, училась в исторически известном селе Ярополец.
Я в то время ее почти и не помню: разница в восемь лет сейчас, когда мне за шестьдесят, абсолютно ничтожна, а в детстве – пропасть!
В моем детстве мы не дружили, сестра относилась ко мне неодобрительно, кто ж знает, что тому причиной? Допускаю, банальная ревность старшего ребенка к младшему, потому что к маме мы обе испытывали благоговейную какую-то любовь, что, пожалуй, несколько сблизило нас, когда мамы не стало.
Сестра «проявилась» для меня совсем другою, когда училась в Красногорске в училище, снова лишь на выходные приезжая домой. Вечерами пятницы меня отправляли спать (субботним утром – в школу), но я долго не могла заснуть: болели щеки от смеха, губы улыбались, уши слушали, о чем мама с сестрой тихонько разговаривают на кухне.
И в каждую побывку – сестра с диковинкой для меня: то положит на блюдце не виданный ранее гранат; то повесит на стенку ночник – крошечную лилию (надобно заметить, что света этот ночник почти не давал, только сам цветок загадочно светился в темноте); то подарит на день рождения красную бархатную шкатулку, упоительно пахнущую клеем и деревом, с крошечным металлическим замочком. Эта страсть к редкостным вещам и приспособлениям осталась с нею на всю жизнь. Чего только не встречалось на ее кухне: лукорезки, яблокорезки, яйцерезки, чудо-терки, чудо-соковыжималки и чудо-отделители косточек… жаль только, что всем этим она почти не пользовалась.
А в школе Тамара Петровна, классная, однажды пытала меня:
– Что сестра подарила тебе на день рождения? – и обрывала мои восхищенные, но бессвязные описания картины из соломки – черной, лаковой, блестящей, с желтым парусником, стремительно мчащимся по едва заметным волнам, – а настоящий подарок есть?
Я недоумевала: что способно быть
В свои тринадцать, прямо в день рождения угораздило меня лежать в больнице с аппендицитом, мама и сестра приезжали ко мне. Стоя у окна палаты на первом этаже, они чертили в воздухе руками, строили мне рожицы… Я не могла смеяться, потягивало свежий шов, но как не хохотать над их уморительными представлениями?!
На сестре – коричневая шляпа и серое полупальто с коричневыми манжетами.
«Москвичка? – спросит меня о ней позже соседка по палате, – и добавит: – Сразу видно, городская!» Сдается мне, что я всю жизнь копирую это серое полупальто.
В этом же году сестра бросила свой Красногорск и вернулась домой, в деревню. Мама читала мне одно из писем сестры. Несомненно, переписка была непродолжительной, и мама не успела отговорить категоричную сестру от возвращения. Не знаю, как сейчас, а в годы моего детства и юности считалось, что из молодых в деревне остаются одни неудачники: учиться негде, работать – только на дойке и в поле. Сестра и стала работать в поле! Окончила курсы трактористов, и уже весною к ее «Беларуси» цепляли то борону, то сеялку…
А осенью мы остались вдвоем, девочка и девушка. Не вполне одни: тетка Ольга не оставила нас, за что ей, безусловно, низкий поклон. Мы с сестрой жили вдвоем в квартире, к тетке ходили обедать. Со всем остальным – куры и утки в сараюшке, огород, яблони, печка – справлялись самостоятельно. Потом сестра уехала учиться в сельскохозяйственный техникум, и мне пришлось переселиться к тетке, а после десятилетки отправиться в Москву, чего я совсем, совсем не хотела.
Люси, Нина и Ухти-Тухти
Вспоминаю себя чаще всего с книжкой. Сколько времени провела я в иллюзорных мирах, придуманных писателями…
Сначала книжки читала мне мама, а лет с семи, наоборот, я читала ей. Читать и писать мама умела, но очень медленно, ведь даже пресловутой церковно-приходской школы она не закончила (к ее школьному возрасту – в 1926 году – все церкви уже уничтожили). Она рассказывала, что в автошколе училась исключительно «на слух», запоминая лекции, потому что записывать их не успевала. Хорошо, что в ее сорок восемь, перед экзаменом на повышение классности шофера, я могла читать ей про устройство двигателя и октановое число бензина столько раз, сколько ей было нужно, чтоб хорошенечко заучить, а потом «для отдыха» я читала ей еще и «Избранные рассказы и очерки» Власа Дорошевича в сером матерчатом переплете.
Одна из книг, которую читала мне мама, пока я сама читать не умела, пленила меня, вероятно, тем, что книжка рассказывала о девочке Нине, то есть обо мне. Книжка называлась «Ухти-Тухти». Ничего в этой книге не вызывало у меня сомнений: ну стирает ежиха всем зверятам их пиджачки и жилетки, и девочке Нине стирает, что ж тут такого? Правдивость повествования мне подтверждали детали: ключ от хижины под порогом (как у нас, как у любого в деревне), крахмальное белье, горячий утюг, который трогали, поплевав на палец…
Однажды в гости к нам приехала мамина подруга из Москвы с дочкой Люсей и вечером после чая она принялась читать нам «Ухти-тухти». Она читала книжку про Люсю! Не про Нину, а про Люсю! Это возмутило меня так глубоко, что я даже осмелилась роптать!
– Да вот же, смотри, здесь написано «Люси́», – объясняла мамина подруга, тыча в незнакомые мне пока буквы.
Вероятно, после этого вероломства я и научилась читать, окончательно разочарованная книжкой «Ухти-Тухти».
Дети читают те книги, до которых могут дотянуться рукой. Я слышала на одной встрече от известной писательницы рассказ о том, какие обширные подборки великолепных изданий она находила в шкафах своих бабушек и читала их. В моем доме книг почти не водилось, но я очень много читала в детстве. Настолько много, что мне говорили, как говорят современным детям, оттаскивая их от компьютеров и телефонов – «глаза испортишь»; настолько много, что в деревенской библиотеке не оставалось не прочитанных мною книг.
В нашей библиотеке, как и в любой другой, долго держать книги не позволялось, но и сдавать их раньше времени тоже. «Быстро читаешь – ничего не поймешь», – такому девизу следовала местная библиотекарь. О, эти мучительные два дня до следующего посещения библиотеки, когда взятая накануне книга прочитана запоем в первые же сутки! Ходили слухи, что, принимая книгу, строгая наша библиотекарша могла спросить, каков сюжет, о каких событиях речь, и я, трепеща от такой перспективы, записывала в тетрадочку краткое содержание прочитанного. Мои старшие внуки в школе вынужденно вели читательский дневник. Пророс в обязанность страх послушных детей опростоволоситься? Правда, со мной такого никогда не случалось, никто со мной книг не обсуждал.
Несмотря на обилие и бессистемность моего чтения, три, от силы, четыре, книги из того периода стоят особняком: книга Осеевой «Динка», «Катя и крокодил» неизвестного мне автора и роман Мало «Без семьи». Этот роман я перечитала совсем недавно. Приступила с опаской: не исчезнет ли восторг от текста, над которым я рыдала, читая, не отрываясь, и подчас, не понимая, где я нахожусь: дома, свернувшись клубочком на тощем матраце моей металлической кроватки, придвинутой к печке, или на пыльной дороге с бродячими артистами; замерзаю с ними в шалаше, слушая, как воют рядом волки; корчусь в старом забое затопленной шахты, веря, что нас спасут. Сохранится ли трепет, не пропадет ли очарование? Скажу, что язык, стиль изложения мне теперешней абсолютно не понравился, но задумалась я вот о чем: что первично? Я выбирала такого рода литературу, потому что сама в детстве была такой – доверчивой, наивной? Или я стала такой, благодаря этой книге, точнее, этим трем книгам: и «Динка», и «Катя и крокодил» об отзывчивых, добросердечных, сострадательных детях. И с юмором у авторов этих книг полный порядок: как хохотали мои старшие внуки над «Катей и крокодилом», когда мы читали ее все вместе, вслух, друг за дружкой. Но «Динку», излюбленную «Динку», я перечитывать не рискнула, а ну как тоже разочаруюсь?