Нина Шамарина – Чем пахнут звёзды (страница 5)

Поскучав на берегу, пока не раздавалось, наконец, щелканье пастушьего кнута, и стадо неохотно выбиралось из пруда и отправлялось на пастбище, мы лезли в воду, забыв про надоевшие за это время «Испорченный телефон», «Города» и другие спокойные игры. Купались до синевы, пока не начинали стучать зубы.

Не лезли мы в воду и вообще прятались в ближайших кустах, не только, когда в пруду купались коровы, но и когда из ближайшей к Барскому деревни Бортники приходили настоящие «быки»: здоровые ребята предармейского возраста с Мишкой Задунайским во главе. Никогда они не сделали нам ничего плохого, но ходила о них дурная слава, так что мы, на всякий случай, не попадались им на глаза. Благо, они не загорали. Прыгали с невысокого обрыва, плавали, по-дельфиньи отфыркиваясь, голосили мощными глотками, но вот вылезали на берег, не обсохнув, натягивали брюки и рубашки и убирались восвояси, а мы, разогретые солнцем, окунались в обманно-холодную воду.

В свои пятнадцать я долго лежала в больнице, и моей соседкой по палате случилась истая фанатка загара. На прогулке мы уходили в дальний конец участка и старательно загорали. Катя (сорока пяти лет, но я звала ее по имени) поднимала руки – чтобы загорали подмышки и не сверкали «белым, как у курицы», задирала подбородок, чтобы не отбрасывал тень на шею…

На Барском мы никогда не заботились об этом, и случалось, что к концу дня обгорала одна рука, дольше другой обращенная к солнцу.

Иногда ходили купаться на плотину, но на плотине глубоко, на плотине широко, и я, так и не научившись плавать, плотину не жаловала.

И плотина, и Барский пруд – «дети» небольшой речушки «Черная»: плотина – искусственно созданная заводь, в Барский река впадала. Плотина – младшая, но более сильная «дочь», пруд и погубила. В девяностых, когда гибло и рушилось все, плотину подточили бобры, устроив запруду по собственному разумению. Вода чуть не снесла мост, превосходный бревенчатый мост, по которому мы ходили в школу. Хорошо, что он опирался на высокие берега, так что до него вода чуточку не достала. Но и бобры куда-то сгинули, памятью об их трудах осталось изменившееся русло реки.

Иногда мы таскались купаться на Бомбенки, километра три по шоссе. Гудроновые заплатки на нем плавились от жары, пластично пружинили под ногой. Шли босиком, не останавливаясь, разогретый асфальт обжигал пятки. На Бомбенках плавали на кругу – черной камере от колеса грузовой машины, ниппель соревновался в блескучести с зеркалом воды. Бомбенки – два пруда – две воронки от бомб, понемногу заполнившиеся водой, до дна в них не достать, берега обрывисты, да и вода холоднее, чем в мелком Барском пруду, который, можно было перейти вброд.

Однажды в Волгограде на Мамаевом кургане, где и Родина-мать, и Мать скорбящая, где тикает метроном и, вообще, вся обстановка говорит не столько о подвиге, сколько о скорби, на ступеньках в Зал Славы маленький мальчик играл с котенком. Скорбь и радость, война и мир. Так и Бомбенки: горький след, оставленный войной, и дети, приспособившие эти раны земли для радостных игр.

Принадлежал нам, ребятне, и малюсеньких прудик на опушке парка (наверное, его выкопали для хозяйственных нужд во времена Муравьевых) с лилиями, кубышками и кувшинками, кишевший пиявками, которые не мешали нам лазить за цветами. Из длинных пористых стеблей водяных цветов мы делали ожерелье, и венчавшая его лилия, словно вылепленная из алебастра, долго оставалась свежей.

За парком протекал жиденький неспешный ручеек, который влиял, однако, на начало весенних каникул. Каникулы начинались у нас не 23 марта, как в московских и городских школах, а тогда, когда ручей разливался и не давал перебраться через него ребятам, которые наматывали до школы по три-пять километров в день. Мы, местные, ждали: если ко второму уроку ремягинские не появлялись, нас отпускали, и мы мчали домой, дабы не терять даром ни часа уже начавшихся каникул.

Зимой и Барский, и плотина замерзали. Первый ледок на плотине таинственно зеленел, испятнанный веснушками застывших воздушных пузырьков, выстреливал змеистыми трещинами под ногой. Страшно! Гладкий и темно-зеленый сначала, лед засыпа́лся снегом, становился шершавым, лучиками разбегались протоптанные тропинки; с обрывистого берега на лед укатывалась горка для санок и лыж.

В конце февраля или начале марта, как выпадет, на льду плотины, который потерял все свое захватывающее дух очарование и превратился в безотрадную снежную равнину, такую же, как все поля вокруг, сжигали Масленицу – смотреть сбегалась вся деревня. С самого утра в этот день детей с горки оттесняли взрослые, с визгом и хохотом гурьбой летящие на санках вниз.

Санки, по большей части очень похожие – с разноцветными деревянными плашечками – обязательно были в каждом хозяйстве, иногда скапливалось по нескольку штук. Дед Кузьма привез мне как-то из города нарядные санки, эдакое креслице на полозьях с мягким сиденьем и подлокотниками. Словно в карете, изображая то Снежную Королеву, то Екатерину Великую, возили мы с подружками друг друга, поочередно впрягаясь в эти саночки. Вторые – рабочие санки. Рабочие – потому что на них приволакивались привязанные веревкой, чтоб не рассыпались по дороге, дрова из сарая; на них ставилась фляга с водой – если предстояла стирка и воды нужно натаскать много; на них перевозилось мясо – туша заколотого под Новый год поросенка – да мало ли в каких других делах помогали рабочие санки. Но и для горки – не находилось лучших, на их широкой спине я умещалась полностью, то лежа животом, то сидя, то даже стоя. Однажды я пыталась сделать ездовую собаку из нашего беспородного пса Моки, но он только хватал зубами веревку и никак не понимал, чего я хочу от него, а когда я усаживала его на санки, чтобы показать, как надо, он соскакивал раньше, чем я делала первый шаг.

Плот или морское путешествие

Не знаю, от чего зависит, но я человек законопослушный, не революционер. Пионер – да, многое начинаю первая, но к революциям не имею никакого отношения, учитывая к тому же что революция – движение назад. Вы разве этого не знали? Эволюция – развитие, революция в исконном значении слова – ровно наоборот. Но разговор не об этом.

Законопослушание, чинопочитание присущи мне с детства. Помню, в детском саду меня и еще трех мальчиков переучивали с левой руки на правую, но только меня переучить удалось. Я очень боясь быть неправильной, ела, пила и играла в куклы не так, как мне было удобно, и настороженно следила за своей левой рукой, чтоб она не совалась, куда ей хочется, но не следует.

Результат, надо признать, неплох: в бадминтон, например, я играю, перекидывая ракетку из одной руки в другую, а многие действия, которым меня не учили, не задумываясь, совершаю левой.

Но среди такого тотального моего послушания, встречались искры и даже костры абсолютно необъяснимых закидонов. Откуда-то просыпались азарт, риск, абсолютное бесстрашие. Так однажды мы с моей подругой Татьяной отправились в морское путешествие, назначив ненадолго морем наш Барский пруд.

Ранняя весна, паводок и плот. Откуда-то взявшийся плот, собранный не очень мастерски из палочек и дощечек, качался на воде, а мы – подружки восьми лет: резиновые сапожки, белые шапки с помпонами. При этом я – фантазерка, а Таня – смелая.

Стоял апрель, слепило солнце. Апрель мы с Таней очень любили, как, впрочем, и май, и март, и февраль с ноябрем. Главное – не сбиться в их перечислении.

Мы пришли к Барскому днем, сначала по шоссе, потом по узенькой тропиночке, потом почапали прямо по снегу. Сапожки оставляли полукруглые следы-ямки, которые сразу заполнялись водой. Снег был и не снег вовсе, а слоистый пирог, какой пекли мамы по воскресеньям, только вместо вкусного теста – лед. Может, тоже вкусный? Попробовали. Нет!

В пруд втекала маленькая река. Ну, это она обычно – маленькая, а сегодня заполняет небольшой овражек на своем пути до самых краев. Там, где речка огибает деревья, откуда-то и взялся плот. Он покачивался на воде совсем недалеко от берега, но, видно, зацепившись за что-то, дальше не плыл.

Мы посмотрели на него в восхищении, и я сказала:

– Давай отправимся в морское путешествие!

–Давай, – согласилась Таня и, не раздумывая, попробовала наступить на плот.

Нога едва-едва дотянулась, а плот закачался сильнее. Тогда Таня, чуть разбежавшись, прыгнула на плот грудью. Плот под тяжестью Тани ухнул под воду целиком и тут же всплыл, но на какое-то время вся Таня оказалась в воде, и пальтишко сразу намокло! И сапожки. Но Таню такими мелочами не испугать, и она кое-как уселась. Но не успела победоносно глянуть на меня, как плот, слегка кружась, медленно поплыл к пруду.

– А-а-а, – закричала Таня.

– А-а-а!! – вторила ей с берега я.

Плот понемногу разгонялся. Что делать? Я побежала по снегу вослед, лихорадочно соображая. Таня гребла руками, чтобы плот вернулся к берегу. От холодной воды руки ее сразу стали красными, но плот к берегу плыть никак не хотел.

Меж тем я добралась до того места, где речушка вливалась в пруд. Я по жизни – большущий тормоз, все правильные слова приходят на ум после ссоры, как нужно было сделать, до меня доходит тогда, когда приходится разгребать, чего наворотила…Но в этот день, один из немногих, я все сделала вовремя. На берегу росла большая ива. Теперь она стояла в воде, как по колено, и я, осторожно ступая, подобралась к самому стволу. Вода, конечно, залилась в сапоги, но я не обращала на это внимания. Одна из толстых веток наклонялась к воде низко-низко, и летом мы с девчонками часто лазали по ней, свешивались к воде, сидя, болтали ногами. Вот и сейчас я проползла по ветке на самый ее конец и протянула руки вниз, к проплывающей на плоту Тане. Таня тоже протянула руки, попытавшись встать. Плот снова скрылся под водой, на этот раз – глубоко, но всплыл опять (Таня едва удержалась на нем). Хорошо, что течение несло этот ненадежный корабль прямо под веткой ивы! Я на дереве тянулась изо всех сил, и, наконец, смогла схватить Таню за руку и медленно-медленно, чтобы не упасть самой, стала тянуть подругу к себе. Плот подплывал неохотно, но вот уже Таня крепко держится за мою руку, вот уже второй рукой она хватается за ветку, и, подтянувшись, обессиленно падает на то место, где только что свешивалась я.