Нина Шамарина – Чем пахнут звёзды (страница 7)

Платье с оборками

Магазин в нашей деревне стоял у самого шоссе – вроде, и с краю, а вроде, нет, образуя вместе с конторой и столовой центр, если возможно применить здесь это определение – экономический. Центр культурный – клуб, библиотека, школа – второй полюс притяжения.

Магазин – не сельпо. Такое название – снисходительно-презрительное к деревенским магазинам – я узнала лишь в Москве. Но, по сути, магазин таким «сельпо» и был в том смысле, что продавалось в нем все, начиная от хлеба и заканчивая костюмами джерси. Костюмы, как и другую модную одежду, «выбрасывали» по две-три штуки.

Однажды в магазин завезли летние платья для девочек, как раз моего тогдашнего размера и ослепительной красоты: на фиолетовом поле тут и там разбросаны букетики белых и красных цветочков, а по подолу и краям рукавов плиссированная лимонно-желтая оборка. Мы с подружками, бродя бесцельно, заглянули в магазин, оцепенели, очарованные: три платья друг за другом висели на плечиках, дерзкие, необычные, дразня нас и завлекая. Цена платья три пятьдесят. Летний будний день, мамы все на работе, просить купить платье не у кого, да и как просить?! По такой-то цене.

Пахло в магазине хлебом, да и сам свежий хлеб – кирпичики черного с хрустящей коркой и нежной душистой мякотью внутри, батоны, с вкуснющими длинными горбушками, саечки – продолговатые булочки плечом к плечу, как сиамские близнецы с общими боками, халы – толстые белые косы, щедро посыпанные маком – хлеб занимал деревянные полки полностью, значит, мама уже приезжала, уже разгрузилась, и конечно, платьев не видела, их вывесили позже. Моя мама работала на хлебном фургоне ГАЗ-53. Ежеутренне, кроме понедельника, она отправлялась в город на хлебокомбинат, а потом развозила хлеб по магазинам нашего совхоза. Отстояли магазины не так уж далеко друг от друга, но поездка по большей части по грунтовым дорогам, пылившим в хорошую погоду, занесенным снегом зимой, раскисшим и скользким в межсезонье занимала целый день.

Едва оторвавшись от обворожительного зрелища, мы выкатились в наливающийся пеклом летний день и молчаливые разошлись по домам.

Через пару часов, озираясь и не желая быть застуканной подружками, я снова наведалась в магазин: оставалось два платья, еще через час – висело одно-одинешенько.

Длинный июньский день перевалил за середину; в магазин я больше не ходила, что толку наблюдать, как исчезают платья и тает надежда, что одно из них будет твоим.

Мама приехала довольно рано, быстро управилась в тот день по сухой дороге. Пока она мыла руки, и мы устраивались за нехитрый ужин, я мялась, не зная, как подступиться к волнующей меня теме. Я смирилась, что мне платье не достанется, но расписать его во всех красках мне ничто не мешало.

– Фиолетовое, а оборки желтые здесь и здесь, представляешь? – восторженно, но с некоторой горечью рассказывала я.

– Не представляю, просто не представляю, – отвечала мама, поднимаясь из-за стола и направляясь к огромному гардеробу, загромождающему полкомнаты. В его нафталиновом нутре, никогда не занятом полностью, висели мамины платья: крепдешиновое цвета спелого персика, комбинированное – черная юбка и пестрая блузка с манжетами на черных обтянутых тканью пуговках; мамино зимнее бостоновое пальто с песцовым воротником; здесь же притулились моя кроличья шубка, местами вытертая до кожаной основы, новогоднее белое шерстяное платье с жабо из красной капроновой ленты, излишне вызывающее, на мой тогдашний взгляд, висела не надеванная ни разу матроска.

Дверца гардероба открылась со скрипом. Чуть в стороне от остальной одежды, незнакомкой, висело на плечиках фиолетовое платье с тут и там разбросанными букетиками белых и красных цветочков, а по подолу и краям рукавов желтела плиссированная оборка…

– Не представляю, – еще раз повторила мама и усмехнулась лукаво, – похожее?

– Когда ты успела? – выдохнула я.

– Так утром, когда разгружалась. Их четыре штуки привезли, мне одно Галина сразу и продала.

Я такая с детства: мечтаю о том, что уже давно прячется в моем шкафу, не осмеливаясь просить этого у высших сил.

Сладкая ты моя

В любом палисаднике вдоль дорожек цвели мальвы, но не такие, как встречались нам, когда мы ездили на Кубань – большие, в человеческий рост, разноцветные. Нет, в нашей деревне мальвы гораздо мельче, все одинакового розово-лилового цвета. Общего с теми, южными – форма листьев, цветов и семян. Семена мы ели, но в ход шли только зеленые. Вкус их неожиданно всплыл, когда недавно меня угостили кунжутным маслом.

Из мальвиных цветочков мы делали кукол. Распустившиеся цветки-граммофончики играли роль юбки на кринолине, а туго свернутые кулечки бутонов были головами. Самое замечательное, что оставленные на скамейке «куклы» расцветали головками: полежав на солнце пару часов, бутоны раскрывались, а юбки опадали.

Цветов на клумбах уйма: осенние астры, георгины и золотые шары; летние вихрастые пионы и флоксы с резким запахом; у многих по весне расцветали нарциссы и красные тюльпаны. Под окнами террасы обычны ночные цветы – маттиолы, перекликающиеся со звездами в небе, душистый табак. На самом солнцепеке в шине от автомобильного колеса – неизменные настурции, про них была смешная загадка:

– Когда продавщица цветов становится изменником родины?

– Когда она продает насТурции.

Но как продают цветы, мы знали только из кино. В вазах красовались полевые букетики из ромашек и васильков с неизбежно торчащими среди них колосками ржи, но пойти к кому-то в гости с букетом не было принято. Только первого сентября, как водится, тащили в школу цветы, как снопы.

Однажды (я училась классе в четвертом) мама собрала мне на первое сентября белоснежный букет из флоксов. Нам с ней казалось, что это очень изящно: белый фартук, белый воротничок и белейший букет. Зашла за Галяней – закадычной подругой, и ее мама со словами «что ж такой букетик бедненький» вложила мне в руку охапку соломенного цвета «золотых шаров» и розовых, чуть подвядших георгинов (хорошие ушли в букет Галяни).

Я несла этот букет и чувствовала себя предательницей, нарушив составленную мамой красоту, но и выкинуть чужие цветы, боясь обидеть Галяню, тоже не могла. Хорошо, что все букеты просто складывались на учительский стол, и понять в этой пестрой мешанине, где чей, через полчаса стало невозможно.

Фамилию Таричко носили бездетные старички: он – главбух, она – домохозяйка, и то, и другое в деревне – диковина! Их звали попросту – Тарички. Отчего-то я часто бывала у них в гостях. Светлые домотканые половики, белые чехлы на диване, шкатулка с цепочками и колечками, которые можно доставать и рассматривать, – их дом отличался невиданным богатством и чистотой. В их палисаднике по осени зацветали мелкие георгины, темно-темно-красные, до черноты, с круглыми кудрявыми головками, словно у негритят на первомайских открытках про дружбу народов. Много позже на московской выставке цветов я увидела эти георгины, они назывались «Черный принц». Привет из детства! Мне даже почудился запах свежей выпечки, коей угощали меня Тарички.

Еще у них единственных во всей деревне в саду росла малина – крупная, розовая. Все остальные ходили «по малину» в лес, зачем занимать место в саду, когда неподалеку, на пепелище кузницы или за полем с пшеницей заросли малиновых кустов? К тому же дикая, пусть мельче, но ярче и слаще…

В основном, ходили дети с трехлитровыми алюминиевыми бидончиками. На поясе – кружка. Набираешь кружку, пересыпаешь в бидончик. Негласный закон: пока бидон не наполнится, малину не есть: стоит одну ягодку в рот положить, не оторвешься, так и вернешься домой с полупустым бидоном.

Собирать малину, что корову доить, те же бережные движения сверху вниз. Правда, как доить корову, я знаю лишь теоретически. Когда я начала осознавать себя, от коров в деревенских сараях остались только стойла, но, я прекрасно знала, что совсем недавно вздыхала и жевала жвачку в нашем сарае корова Ночка – черная, худенькая, со звездочкой во лбу, а у тети Оли – Зорька, коренастая, бочкообразная, черно-белого окраса.

Во времена Хрущева частные коровы почти исчезли. К покосу разрешались крошечные участки вдоль дороги и в других неудобных местах, и все постепенно перешли на совхозное молоко, так или иначе избавившись от своих буренок.

Насобирав полную емкость малины, усаживались перекусить хлебом с маслом, посыпанным сахаром. Пока чуть отдыхали, ягоды в бидоне оседали, и приходилось добирать еще, досыпая бидончик доверху. Иногда кто-то шел с пятилитровым бидоном. Это вызывало всеобщее неодобрение – жадный, но о том мы не задумывались, что обирать малину этому жадному приходилось в полтора раз проворнее, потому что и приходили мы гурьбой в малинник, гурьбою и уходили, побаивались оставаться в одиночку. Боялись по большей части сбежавших зэков – нами ли эти страшилки сочинялись, нет ли? Ни разу мы никакой мрачной фигуры в черном ватнике и ушанке не встретили, но видели и шалаш в лесу, неизвестно кем сложенный, и миску алюминиевую с ложкой.

Однажды зимним ясным днем мы с Татьяной катались на Камушках – так назывался давно, еще до моей жизни разработанный и заброшенный гравийный карьер. Татьяна – та из моих подруг, что притягивала неприятности, как магнит железные опилки, поэтому услышав за ближайшей горкой возню и брань дерущихся мужчин, мы дунули с Камешков со скоростью Олимпийских чемпионов.