Нина Шамарина – Чем пахнут звёзды (страница 3)

В деревне Ботово моя семья оказалась случайно. Дед Кузьма (на самом деле – не дед, а муж маминой старшей сестры, который взял надо мной опекунство, когда не стало мамы) воевал где-то рядом с этими местами. Голодное разоренное село Злынь, в котором мамина сестра Ольга пережила оккупацию с тремя маленькими детьми, не устраивало их больше, и они – Кузьма и Ольга, прихватив с собой помимо детей и мою маму, отправились искать лучшей доли. Моя мама в войну работала шофером, возила уголек на шахтах Донбасса сразу после его освобождения от фашистов в 1943 году.

Мне рассказывала шепотком моя двоюродная сестра, что мама проводила на фронт жениха, но он, якобы, пропал без вести, правда, через пару-тройку лет после победы обнаружился в деревне неподалеку с женой и детишками.

Мама никогда не говорила со мною о войне, впрочем, как и остальные, словно война маму вовсе не коснулась. Лишь единожды, в истории войны совсем не касающейся, она обмолвилась: я его до войны знала.

История была о хорошем человеке, коих, я знаю точно, – большинство – в любое время, и тогда, и сейчас.

Мама мыла машину ЗИС, на которой она работала тогда, и всплакнула о своих родителях, оставивших ее сиротой в малом возрасте (в скобках заметить, и сама мама ушла на небеса очень-очень рано). Моет машину, плачет тихонечко, бывают такие минуты, когда одолеет светлая грусть, унять которую почти невозможно, если не выплакаться.

Завидев ее слезы, бригадир стал расспрашивать, что случилось, и мама ответила, как на духу, мол, умерла мама, и мне грустно и одиноко.

Бригадир засуетился, предложил немедленный отпуск на три дня, премию…

– Да мама уж пять лет как умерла.

И бригадир расстроился вовсе, потому как от такой, неизъяснимой печали не помогут ни отпуск, ни премия.

Ехала моя семья в богатый совхоз, но помешала ей туда добраться мамина красота: влюбился в нее на станции молодец-удалец и уговорил всех ехать в совхоз Стеблево, который на самом деле оказался самым захудалым, занимающим в соцсоревнованиях по району последние места. От молодца-удальца осталось только отчество Ивановна у моей старшей и единственной сестры. Лет через семь в маминой жизни появился мой отец, который тоже надолго не задержался. Дети Кузьмы и Ольги выросли и уехали – дочки в Москву, сын – в Одессу, в мореходку, сестра моя, восьмью годами старше меня, училась в интернате, приезжая домой по воскресеньям, а потом и вовсе подалась в Красногорск, и мы – Кузьма, Ольга, мама и я – жили двумя домами, но, практически, одной семьей.

Деревня наша состояла из двух частей: собственно, деревня – привычный ряд домов по обеим сторонам улицы и вторая часть – поселок – линейка финских домиков на два, четыре или шесть хозяев каждый, точно так же, как деревенский дом – с печкой, палисадником, огородом, частоколом посеревшего от непогоды забора. Но в деревне дома свои, частные, а в поселке – совхозные квартиры.

Чуть позже построили два кирпичных двухэтажных дома, их уважительно именовали микрорайоном. В шестьдесят третьем, когда я перешла в пятый класс, на краю парка построили кирпичную же двухэтажную школу. В холле выложенная кафельной коричневой плиткой красовалась дата 1963 и трудночитаемое слово ПШОТС, что означало «подарок школьникам от строителей». Тогда же в микрорайоне появился еще один двухэтажный дом, который до сей поры называется «учительский», в него переехали учителя из Поповкина. Деревня Поповкино, как, пожалуй, любая цивилизация, пережила расцвет, гордясь своей восьмилеткой, и упадок – в деревне остался пяток учеников, и потому школа перебралась в наше Ботово.

Не ясно, почему Ботово – деревня, а не село: в период моего детства между школой и плотиной тихо разрушалась церковь. Возможно, потому, что церковь – домовая, для господ, не для всего люда? Сегодня храм восстановлен усилиями моей сестры, которая отдала ему свои последние двадцать лет жизни.

Примерно в то же время, что в деревне появился учительский дом, дед Кузьма и тетя Ольга переехали в квартиру в кирпичном доме, и отныне мы с мамой проводили у них все вечера: гоняли чаи, смотрели телевизор (у нас не было), лузгали семечки, играли в карты. Играли в подкидного дурака, двое на двое. Я играла плохо и невнимательно: не запоминала какие карты вышли, какие нет, у кого мог осесть козырной туз, подчас и какие козыри на кону, забывала, поэтому мы с мамой выигрывали редко. Если такое случалось, дед приговаривал:

– Это мы специально поддались, чтоб Нина слезку не пустила.

Если мы вдруг выигрывали повторно, «не корову проигрываем», – говорил он. Но уж коли мы оставляли их в дураках третий раз подряд, дед швырял карты на стол и долго бубнил и бухтел, как несправедлива жизнь, а в карты в этот вечер мы более не играли.

Телевизор вещал всего лишь двумя программами, и не дай бог, если одновременно по этим программам шли два фильма.

– Так, – говорил дед, – посмотрим, что здесь происходит, пока эти ползут, – и перещелкивал плоскогубцами вещание на другой канал (пластмассовый переключатель давно сломался).

Шумел на плите чайник, булькала вода в батареях отопления, а мы, не отрываясь, смотрели кино какой-нибудь киностудии имени Горького. Более других запомнился фильм «Васса Железнова» с Верой Пашенной и Михаилом Жаровым, вероятно, потому, что взрослые бурно спорили – хорош Жаров в этой роли, да и вообще, хороший ли он актер. Почему это их так задевало? Добро бы, обсуждали игру Ивана Переверзева, он их земляк, болховский, объясним особый интерес.

Мне нравился фильм «Сережа», отчасти оттого, что мальчик едет в Холмогоры. Совсем неподалеку от нас, по пути в Волоколамск, есть село Холмогорка, и меня грела мысль, что именно о нашей Холмогорке страстно мечтал Сережа.

Дед

Иногда, крайне редко, дед Кузьма вспоминал войну, но дома все какие-то анекдотические истории, которых мне почему-то хватало. А теперь и спросить не у кого.

Когда я училась в школе, деда неизменно приглашали на День Победы к памятнику павшим солдатам на традиционный митинг. Он говорил на этих митингах о том, как спас девочку из огня, подобно тому солдату, что застыл памятником в Трептов-парке, а дома, в застольях, рассказывал другую историю: как «языка» взял, отлучившись на линии фронта «по малой нужде». Все весело смеялись, делясь подобными «смешными» историйками…

Родня звала его «дед», как и бывает обычно, когда появляются внуки, но мне фактически – не дед никакой. Муж моей тети, кто он мне? Но когда я осталась сиротой, именно дед стал моим опекуном. Нелепо и трогательно: мне – восемнадцать, я работаю и учусь на вечернем, а дед, привозя мне в Москву картошку – синеглазку со своего огорода, – непременно привозил еще и шоколадную медальку, потому что «Нинка их уважает», и металлический рубль «на мороженое».

Деда Кузьму призвали на фронт, как и большинство мужского населения СССР, 23 июня 1941 года, только первый месяц он провел в учебной части. Может, я ошибаюсь, и занятия длились гораздо меньше: чему такому необыкновенному нужно учить тех, кто вчера, в мирное время распахивал трактором поля?! Про эту учебку он упомянул лишь однажды: постоянный голод, и все рвались на фронт и из-за голода отчасти. Фронтовая пайка весила гораздо больше той, что в учебке.

Дед воевал в 213 отдельной танковой бригаде, только не на танке, а на автомобиле. Когда я читала про эту двести тринадцатую, подивилась тому, что эта танковая бригада полностью оснащалась трофейными немецкими танками PZ. Из-за этого танки часто бомбили наши самолеты, убивая и калеча наших же.

А на какой машине ездил дед? Как большинство военных шоферов на «полуторке»? Его сильно упростили – этот стильный грузовичок, в ущерб, в первую очередь, удобства водителя, конечно. Осталась одна только левая фара (да и ее прикрывали пластиной с прорезью для светомаскировки), убрали зеркало заднего обзора, мягкие пружинные сиденья заменили доской. И самое главное, шофера сами снимали двери и взамен вешали брезентовую скатку, чтобы выскочить быстро, если машина загорится. Не до жиру, быть бы живу! Иногда размечтаюсь и представляю, что автомобили в танковой бригаде, как и танки, были трофейными, и рассекал дед по бездорожью, глотая пыль проселочных дорог на Opel Blitz.

Почему-то очень живо воображаю, как дед пишет письмо домой. Дома – жена-красавица, трое детей. Младшая родилась в апреле сорок первого. Трое детей и двадцать два месяца в оккупации. Село Злынь, Болховский район, Орловская область. И вот дед в кабине своей полуторки, слюнит припрятанный химический карандаш, а над ним равнодушное око белобрысой луны. Интересно, он писал письма просто на коленке, или у деда планшет, как у пилотов? Мне на память приходит «Дорогая моя Екатерина Матвеевна», хотя я знаю отлично, что это писал другой солдат с другой войны.

Какого цвета орденские планки медалей «За боевые заслуги», «За отвагу» я помню прекрасно, сколько раз я обновляла их на дедовом выходном пиджаке, пока он, стоя в одной рубашке, распевал: «Фронтовики! Наденьте ордена!» Но никогда не знала – за что конкретно они, эти медали. От равнодушия? Нет. Тогда, в шестидесятых, у всех мужчин, ровесников деда, висели на груди ордена и медали, и никто не задавался вопросом: за что конкретно? «За войну, за победу», этого достаточно. Недавно в архивах нашла (многое возможно найти в интернете!), что наградили деда за то, что он вывез тридцать пять раненых с поля боя. Явственно слышу его беззлобный матерок (любимое ругательство «ах ты, каналик!» от слова «каналья», что ли?), пока он затаскивает в машину тех, кто подняться в кузов сам не состоянии, подталкивает, подпихивает, поторапливает легкораненых, но даже представить не могу, как возможно проделать все это при его далеко не атлетическом телосложении.