Нина Романова – Родная (страница 10)
После четырнадцатичасового рабочего дня и нескольких часов пути до зоны почти не оставалось сил на разговоры. Но Такаши все– таки спрашивал у измученного работой Роки, значение русских слов, которые сумел расслышать и запомнить. Он засыпал, не громко повторяя: «Збасиба…, скарэ…, ябонский…»
Такаши однажды приснился толстый, длинный питон, которого они случайно, ещё в октябре поймали в тайге и под брезгливые взгляды начальства зажарили на костре! Ничего вкуснее, чем этот питон, Такаши не ел вот уже два месяца! Прожевывая мякоть змеи, без соли и специй Такаши наслаждался каждым куском, зная, что в ближайшее время такого пиршества не будет. Роки тогда пожелал ему, протягивая кусок змеиного мяса, подсушенного на костре:
– «До – Зо» (будьте добры, кушайте на здоровье)!
Кормили их в лагере скудно, главным продуктом был хлеб, и полную его пайку получали те, кто вырабатывал не менее семидесяти пяти процентов рабочей нормы. Таких заключенных было мало, и сам Такаши все реже и реже получал полную порцию.
Труд на лесоповале настолько измотал его, что он теперь смотрел на свои исхудавшие руки и ноги, и они напоминали ему плети, но погоня за дополнительной нормой хлеба могла стоить ему жизни…
Он стал ценить каждую крошку хлеба выше золота! С трудом вспоминая те времена, когда мог в ресторане, в Токио не доесть порцию суши или другой рыбный деликатес. Теперь он за плошку обычного риса отдал бы всё! Но риса и рыбы не давали совсем.
Хотя они каждый день оказывались в тайге, и недалеко от участка пробегала шумная, не замерзшая река, в которой наверняка водилась горная форель. Такаши прикрывал глаза, представляя маленькую, юркую рубку с розоватым брюшком…Он ругал себя за то, что бередил мозг и голодный желудок ненужными картинками вкусной рыбы!
Но отсутствие нормального питания было еще половиной беды. Мороз, который окреп к концу ноября, стал основным врагом!
В октябре им выдали тонкие шинели, а свитеров, телогреек, и войлочных ботинок не дали совсем. Такаши раньше не знал, что морозы могут достигать тридцать градусов и выше! В Токио, зимой температура редко опускалась ниже минус пятнадцати градусов, и тогда он надевал хорошее пальто из итальянской шерсти…
Однажды, Такаши почти заснул, когда его за плечо потряс Рока:
– Такаши, друг, мне надо…– он поправил худой, как у скелета рукой треснувшие очки. Рока мог не продолжать свою просьбу. Такаши её и так отлично знал.
Рока страдал куриной слепотой и не мог сам, выйти из барака в туалет. Когда они выбрались на улицу, Такаши остановился, и при виде мерцающей, серебристой луны, начать хлюпать носом и слезы, внезапно полившиеся из глаз, тут же замерзли тонкими дорожками на его щеках.
Такаши увидел недалеко от барака замерзшего человека, по его телу прошла мгновенная дрожь! Не мог он привыкнуть, что каждую ночь на улице замерзали его лагерные товарищи. Коченели от холода в тонких шинелях!
У него в голове пронеслась мысль: «Как глупо умереть здесь…как глупо…». Бредший рядом Рока, трупа не увидел, он вообще ничего не видел, и весил теперь не больше тридцати килограмм…, и Такаши переживал, что друг не доживет до весны.
А Рока брел, и как в полусне, или полубреду говорил:
– Я сегодня гадал, и выпало, что я скоро смогу вернуться домой.
Такаши дотащил его до нар и сказал:
– Может, и вправду вернешься…
А на следующий день, их погнали за семнадцать километров пути на новый объект – строить депо и котельную около вырубленной ими просеки. И вновь весь день в замерзшей тайге раздавались их ритмичные, охрипшие от мороза крики: «Ойсо – сейно! Ойсо – сейно «Раз, два – взяли!»
Глава семнадцатая «Выслать для обеспечения военнопленных…»
– Клавдия Александровна! – в избу главврача лагеря номер два вбежала новая медсестра Ольга Ивановна, тут же прозванная всеми Оленька.
– Клавдия Александровна! – второй раз, запыхавшись, прокричала Оленька.
Молодая, белокурая женщина подняла голову от документа, который составляла вышестоящему начальству в Комсомольске – на– Амуре. Она вчера принимала дела от бывшего главврача лагерной больницы, а потом, впервые увидев заключенных на вечерней поверке, пришла в ужас! При почти сорокаградусном морозе военнопленные одеты в тонкие шинельки и ботинки, в которых они прибыли в начале осени!
И Клавдия Александровна, тут же начала составлять рапорт: «Просьба выслать в Амурскую область, в лагерь номер два для обеспечения военнопленных три тысячи полушубков, три тысячи валенок, пять тысяч телогреек, пять тысяч ватных брюк».
Вбежавшая с пылающими щеками Оленька, наконец, произнесла главное:
– Клавдия Александровна! Там, в третьем бараке…там…! Там, японец у выхода…он умирает, наверное!
Клавдия Александровна отбросила казенный бланк и ручку, накинув ватник, как была в туфлях, поспешила за своей медсестрой, которая привела ее на место ЧП. Утро только занималось, но конвоиры уж возились у ворот барака – принесли носилки и перетаскивали на них недвижимое, худое, будто вытянувшееся в струну тело. Приметив ее, один из охранников ощерился и спросил:
– Доктор, может сразу в морг?
Но увидев выражение лица нового главврача, охранник осекся и, сплюнув в сторону, произнес второму надсмотрщику, суетившемуся около него:
– Ванька! Давай к носилкам! Олежа сам проведет перекличку!
Ванька, перестав петлять как заяц, под ногами старшего начальства, с энтузиазмом схватил носилки, и они потащили их, то и дело, поскальзываясь на скользком насте, в направлении лазарета.
Клавдия Александровна отправилась было за двумя конвоирами, но заметив красные пятна на полу барака, пошла по кровавому следу, все больше хмуря тонкие, черные как у восточной красавицы брови.
Красная, еле заметная струйка привела к нарам, на которых еле слышно стонал щуплый, маленький человек.
Почти сразу догадавшись, в чем дело Клавдия Александровна крикнула удаляющимся конвоирам:
– Как только поместите пациента в больницу, сразу возвращайтесь! Здесь еще один тяжело больной!
Так и началась для Клавдии Александровны работа главным врачом в лагере для военнопленных.
Клавдия Александровна быстро поняла, осмотрев щуплого, бредящего о возвращении на родину японца, что он болен пневмонией. Оленька выяснила его имя у оставшегося на месте конвоира. Заключенного звали – Рока Мураками.
Всех военнопленных в тот же день согнали в медпункт для обследования, и было выявлено ещё несколько случаев заболевания.
Такаши, первым обнаружили у выхода в барак и диагностировали воспаление легких. И ещё один страшный недуг – тяжелое обморожение ног.
Такаши несколько недель старался не замечать мраморной кожи ног, с пятнами белого, синего и красного цвета. Старался не замечать, когда возвращался в барак после изнурительного дня на морозе, что на ногах образуются кровяные волдыри. Ноги ночью немели, но это его перестало пугать! В какой– то момент, он понял, что не хочет больше ничего!
И он не думает уже о возвращении, а его мысли крутятся только вокруг одного и того же дня, который одинаково повторялся каждое утро: встать с постели на онемевшие ноги – колотушки, помочь Роке одеться. И идти. Бесконечно идти по обледеневшей колее в глубину леса до прорубленной ими просеки, чтобы брать топор в сбитые мозолями руки. И махать им! Махать из последних сил!
В день, предшествующий обмороку, лоб горел, и каждый приступ кашля отдавался тупой болью в груди, мокрота, которую сплевывал, стала розоватой. Но Такаши равнодушно смотрел на следы в снегу, хотелось только одного – чтобы этот, бесконечный день скорее закончился!
Такаши постоянно оглядывался на Року, тот уже не мог работать топором, сел на пень только что срубленного кедра, и повис руками на толстой ветке сосны. Конвоиры согнали Року с пня, и Такаши целый день, работал за двоих, чтобы на товарища не обращали внимания, и не запинали сапогами, выгоняя в лес.
А потом, ночью, Такаши забылся было тяжелым, горячим сном, но резко проснулся! Рока, как обычно не звал его помочь, чтобы выйти в туалет. Такаши прислушался к товарищу и обмер – Рока дышал часто– часто, как будто ему не хватало воздуха, его кожа посинела, и он тихо бредил!
Тогда Такаши бегом – так ему казалось, кинулся к дверям барака, чтобы позвать на помощь конвоиров, но едва достигнув выхода, почувствовал, что мраморные, разбухшие ноги перестали его слушаться и подкосились! И он сам свалился неловко на бок, как мешок с костями. Запрокинул голову, чувствуя подкатывающие, клокочущие хрипы в груди, захотел крикнуть! Но издал только булькающий выдох и провалился в темноту…
Там, в темном коридоре обморока, сначала жуткого, как северная тайга, стал проникать свет, сначала робкий луч, а потом всё залило солнцем! И Такаши вновь оказался на море с Рюносукэ, и они снова ныряли и строили замки из песка, а его мама ласково звала:
– Рюносукэ, Такаши, пойдемте обедать!
А они делали вид, что не слышали и снова нырнули с трубками в море…
Такаши вынырнул из глубины! Только вместо прекрасного, бескрайнего пляжа через разлепленные веки он снова увидел – серый барак и колючую проволоку, суетящихся рядом конвоиров. И ему захотелось закричать так сильно, чтобы эта картина чудовищного зазеркалья разрушилась в мелкие осколки! Потому что эта стылая жизнь не про него! Не о нём! И если его жизнь такая, то она должна скорее закончиться!