Нина Романова – Родная (страница 11)
Глава восемнадцатая «Но жизнь не закончилась»
Такаши пробыл в спасительном для него забытье два дня. Когда он открыл глаза и закашлялся тяжелыми, булькающими хрипами, то понял, что жизнь для него все же – не закончилась. Его бил озноб, но не, потому что он вновь оказался на ненавистной лесной просеке. Он лежал на серой госпитальной простыне, Такаши провел рукой по грубой ткани, через полу прикрытые веки осмотрел лазарет – несколько десятков железных коек, на которых лежали такие же, как он пленные.
Кто– то бредил во сне, кто– то натягивал одеяло до подбородка и надсадно кашлял, а кто– то лежал почти недвижимо с воткнутой в вену иглой.
Такаши хотел перевернуться, но поморщился от боли в ногах. Онемения уже не было. Он отодвинул одеяло и увидел, что стопы ног и лодыжки перемотаны бинтом, пропитанным чем– то резким и едким.
Такаши хотел громко сказать, но получилось лишь прошелестеть пересохшими губами:
– Пить…
Он не надеялся, что его кто– то поймет и услышит, но к его удивлению, как будто из ниоткуда около его кровати возникла санитарка, она поднесла к его рту железную кружку, поддерживая его голову, помогала утолить жажду. Она приговаривала:
– Вот и хорошо, миленький, хорошо, пей.… А я, сейчас Клавдию Александровну позову. Очень за тебя она переживала! Два дня от тебя не отходила…
Такаши ничего не понял из речи широколицей, крепкой женщины, но её мягкие, сильные руки, поправили, подоткнули ему одеяло, и она еще раз произнесла:
– Хорошо «миленький», пришел в себя. Хорошо…
Когда санитарка удалилась, Такаши повернул горячую голову, пытаясь понять – здесь ли Рока? Спасли ли его?
Такаши попытался приподняться на локтях, но тут же рухнул на спину, такой слабости он не испытывал никогда в жизни! Тогда он снова стал просматривать соседние кровати, насколько хватало обзора! Но Року не смог узнать ни в одном из лежащих больных. Такаши закрыл глаза.
А когда снова открыл веки, то над ним уже склонилась белокурая женщина с шелковыми волосами и ярко– синими, невозможного цвета глазами!
Такаши подумал, что, наверное, он сходит с ума, или, наконец– то умирает и видит ангела с картины Рафаэля, которую разглядывал в одном из журналов по искусству, когда– то давно, в прошлой жизни, о которой он старался сейчас не вспоминать!
Но услышав на японском языке, почти без акцента строгое и одновременно нежное звучание:
– Вы меня очень напугали Оониси Такаши своими обмороженными ногами! Хорошо, что вы упали в обморок и попали в лазарет, иначе лишились бы обеих стоп!
Такаши слушал, часто моргая, нет, уже не ангела с картины, а ангела наяву! Белокурые кудри, синие глаза, черные брови на взлет! Разве такое возможно? И он прошептал:
– Разве возможно быть такой красивой?
Клавдия Александровна вздрогнула, и чуть заметно улыбнулась:
– Комплимент? Значит, Оониси Такаши будет жить!
Санитарка, которая позвала врача, не понимала ни слова, что они сказали друг другу, но стояла, сложив пухлые, мягкие руки на груди и улыбалась, опять приговаривая:
– Пришел в себя, «миленький»! Как хорошо!
Клавдия Александровна произнесла на русском:
– Мария Николаевна, он меня ангелом назвал. А по– настоящему ты – его ангел хранитель!
Мария Николаевна небрежно, но довольно цокнула:
– Ну, где ж там! Я только за ним смотрела, а вы его, с того света достали!
Пока они разговаривали, Такаши незаметно разглядывал своего доктора – высокая ростом, ладно сложенная, копна волнистых белокурых волос аккуратно собрана в пучок на затылке, несколько прядей выбиваются, придавая ей еще большее очарование, но больше всего его гипнотизировали её глаза! Таких глаз он в жизни не видел!
Русская речь, которую он уже слышал несколько месяцев на лесоповале, теперь не казалась ему грубой! Напротив, лилась ручейком в разговоре двух женщин и напоминала ему мягкое мурлыканье. Клавдия Александровна присела около него на грубо сколоченном коричневом табурете и опять произнесла на японском:
– У вас третья степень обморожения ног, я назначила вам антибиотики, мы обрабатываем волдыри, хорошо, что не пришлось прибегнуть к хирургическому вмешательству! Ещё у вас диагностирована очень запущенная форма пневмонии. Я прописала вам курс пенициллина, жаропонижающие средства, отхаркивающие и постельный режим в течение месяца. Это пока всё. Каждый день буду приходить, и осматривать вас, как и всех пациентов нашего лазарета.
Его доктор уже вставала с табурета, как Такаши отмер и спросил:
– Скажите доктор, есть ли среди больных мой товарищ? Его зову Рока Мураками.
Клавдия Александровна на миг нахмурилась, открыла врачебный журнал и, поискав глазами в списках ответила:
– Да, ваш товарищ в лазарете. Но в отдельной палате, ему, если можно так сказать, повезло меньше, чем всем остальным. У него самая запущенная форма воспаления легких и тяжелейшее истощение организма. И если бы вас в то утро не нашли в проходе барака умирающим, ваш товарищ не выжил бы.
Такаши кивнул, провожая доктора до выхода глазами, он всё еще слышал ее слова: «У Рока Мураками тяжелейшая форма пневмонии, крайняя степь истощения…Не выжил бы…». Такаши чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, а потом текут по щекам – неужели его самый близкий товарищ умрет?! И неужели он сам останется в этом ненавистном лагере навсегда?
Глава девятнадцатая «Клавдия Александровна – увидит – заругается»
Прошла еще неделя, прежде чем Такаши начал привставать на кровати, опираясь на трясущиеся руки. Однажды, увидев его жалкие неловкие попытки, к нему подошла санитарка, и поддержала его худую спину мягкими сильными руками, и, убедившись, что он удобно откинулся на серую госпитальную подушку, она попыталась строго что– то сказать, но выдохнула и пробурчала даже ласково:
– Ну что ж вы встаете то! То и дело! Клавдия Александровна – увидит – заругается!
Такаши улыбнулся слабо, хотя почти ничего не понял, но отдельные слова уловил Клавдия Александровна…
Пока Рока лежал в отдельном реанимационном боксе, у него тут не было никого, кто мог бы расшифровать ему звучание столь необычной и незнакомой речи. Другие больные его сотоварищи по обыкновению лежали молча и мало переговаривались между собой, прикрывая глаза, от слабости постоянно впадали в беспокойный жаркий сон, или напротив слишком спокойно лежали на серо – белых толстых простынях, не подавая признаков жизни.
Но Такаши, хотя и был слаб, не желал больше лежать недвижимо, и ему все время хотелось встать и заглянуть за занавешенное стекло двери палаты интенсивной терапии, где лежал его друг Рока. Но и через неделю Такаши все еще не мог толком самостоятельно вставать, он свешивал ноги с постели, касался ступнями пола, вцеплялся в железную спинку кровати и тут– же предательски кружилась голова и дрожали ноги готовые вот– вот подкоситься.
И если его добрая санитарка Мария Николаевна, которую некоторые больные, коверкая русский, звали «неничка», потому она сама себя так звала, когда меняла им простыни и приговаривала, будто сердясь на них, но получалось совсем не сердито:
– Как дети малые! Ну что натягиваете простыни на себя? Нянечка, что? Вашего добра не видела?
Конечно, они не понимали ее, но видя доброе лицо, расслаблялись и позволяли ей переворачивать их с боку на бок, выдергивать грязные простыни и протирать их потные, измученные голодом тела влажным жестким вафельным полотенцем.
Клавдия Александровна на утреннем обходе была всегда сосредоточенна и собранна, но когда подходила к Такаши, она чуть заметно улыбалась и говорила на японском:
– Такаши, вы выздоравливаете быстрее всех. Меня это радует, – И, уже тише добавляла, – Не торопитесь так сильно. На улице мороз почти минус сорок. Побудьте лучше в госпитале.
Такаши кивал в ответ, он понимал, что Клавдия Александровна права, и она дает ему, да и другим заболевшим время, чтобы они окрепли. Но каждый день его все больше тревожила мысль, почему на все его вопросы о друге Роки, Клавдия Александровна отвечает слишком сдержанно: «Мы все контролируем, состояние стабильное».
И он понимал, что это могло означать лишь одно – его товарищ отчаянно борется с болезнью! И Такаши хотел хоть как– то ему помочь! Хотя бы сесть рядом с его кроватью и сказать, что– то приободряющее…
Но каждый день листы календаря, который висел на стене, отрывались нянечкой, и мелькали черные цифры: двадцатое декабря тысяча девятьсот сорок пятого года, двадцать первое, двадцать второе… Такаши все еще был слишком слаб, чтобы сделать несколько шагов до двери, с занавешенным стеклом, там в другой палате лежал Рока! Вот уже почти три недели один!
И вот, двадцать третьего декабря Такаши одержал, наконец, победу! Ночью, нянечка заснула за столом, склонив голову на пухлые, мягкие руки. Такаши осторожно встал. Сделав несколько неловких шагов по палате, то и дело, хватаясь за ручки кроватей и грубо сколоченные тумбочки, на которых стояли стаканы с водой, он добрался до заветной двери!
Повис на минуту на ее ручке, пытаясь отдышаться, от такого напряжения пот струился непрерывным потоком под больничной рубахой, в глаза заливались струйки соленой жидкости, волосы взмокли. Но Такаши толкнул дверь и, оказавшись внутри маленькой комнатки, называемой палатой интенсивной терапии, простоял минуту, готовый упасть в полупустом пространстве.