Нина Романова – Родная (страница 12)
И он упал бы! Если бы не заметил в шаге т себя спасительный табурет, на который и рухнуло его слабое от болезни и худобы тело. Такаши вцепился ногтями в крышку табурета, и кое– как сбалансировал тело.
Отогнав обморочную темноту перед глазами, Такаши сосредоточился на кровати, где лежал его товарищ – один, уже три недели.
Рока спал тихо, будто и не был жив. В откинутой на одеяло худой, как плеть руке, в одну из толстых узловатых вен была воткнута игла, через которую поступала прозрачная жидкость, поддерживающая другу жизнь.
Рока повернул голову во сне, Такаши увидел красноватые разводы на подушке, и понял, что это засохшая кровь.
Такаши хотел шагнуть к товарищу, смочить его засохшие губы водой из стакана, но он только дернулся и почувствовал, что его самого ведет, и он вот– вот провалиться в темноту.
Глава двадцатая «Новый одна тысяча девятьсот сорок шестой»
Такаши всегда любил новый год, в детстве ждал его больше всех в семье. По европейскому обычаю в их доме, в Токио, отец ставил елку, и они украшали ее десятками сверкающих игрушек, на пушистых ветках красавицы сверкали стеклянные бусы и традиционные японские игрушки.
Такаши вешал на сосновые лапы Дарума с одним закрашенным глазом, и над ним посмеивались родители, приговаривая: «Такаши, а половина твоих «Дарума» не останутся одноглазыми?» Он тряс головой из стороны в сторону и доказывал всем, что все его игрушки обязательно исполнят желания, и второй глаз у всех Дарума будет также зрячим!
В детстве действительно, так и случалось. Только одно желание не сбывалось так часто, как хотел Такаши, чтобы отец и старший брат Рюносукэ много играли с ним и всегда были веселыми!
Позже Такаши поймет, почему так случалось. Время шло, он становился серьезнее и много времени проводил за учебой, а потом на производстве, которое господин Ямамото завещал ему и брату.
Проснувшись тридцать первого декабря, тысяча девятьсот сорок пятого года, Такаши обвел глазами палату – некоторые его товарищи по несчастью тоже стали понемногу вставать и делать не смелые шаги.
Сам же Такаши после того случая, когда ночью, тайком пробрался в палату Роки и упал там в обморок с табурета, и был найден нянечкой через час, лежащим на полу с разбитым лбом и губой. Сам же он решил, во что бы то ни стало, полностью окрепнуть и ходить самостоятельно! И не смотря на все протесты нянечки и строго сдвинутые брови Клавдии Александровны, поднимался с постели, и, опираясь на импровизированную трость из корявой еловой ветки, ходил по палате, постепенно набираясь сил.
Он даже порывался помогать доброй нянечке, но она отвергала его попытки, как обычно бубня под нос:
– Попался же неугомонный! Клавдии Александровне обязательно расскажу!
Такаши едва понимая ее речь, улыбался ей в ответ, а губы нянечки дергались в неловкой улыбке и опять поджимались, и она принимала строгий вид, который, впрочем, тут же разрушался, когда кто– то из больных просил воды, и она заботливо, как будто своих детей поила больного из граненого стакана, приговаривая:
– Худэсеньки! И как только душа в тебе держится?
Такаши обвел глазами палату, ему приснился его счастливый новый год. Он, будучи ребенком, шуршал огромным подарком в ярко освещенной гостиной токийского дома. После этого сна, действительность попыталась обволочь его серыми, тягучими красками. Но тут, Такаши перевел глаза от дверного проема, с зазубренной скрипучей дверью и увидел недалеко от поста нянечки не большую – пушистую сосну!
Сначала он не поверил глазам! Даже соскочил с кровати так резко, что голова закружилась! Немного посидев, свесив босые ноги над полом, Такаши разглядывал с жадностью только что срубленное дерево, которое источало в больничное, пропитанное лекарствами пространство свежий запах смолы и мороза!
Такаши медленно подошел к дереву, замотавшись в колючее одеяло и дотронулся до зеленых пушистых иголок, кончики пальцев ощутили приятную колкость, и Такаши прикрыл глаза, вновь оживляя свои грезы и ту радость, что он испытал во сне.
Его молчаливое созерцание сосны прервал тяжелый топот, и внутри у Такаши все сжалось – такие звуки издавали сапоги конвоиров!
Он оглянулся и увидел показавшегося в дверном проеме рыжего солдата, Такаши его не помнил, не видел раньше! А за солдатом поспешали мягкие шаги нянечки, которая подпихнула солдата вперед, к ёлке и скомандовала:
– Лёня, ящики с игрушками около сосны ставь!
И тут же заметив Такаши, нянечка произнесла:
– Опять на ногах!
И прежде, чем она продолжила, Такаши произнес:
– Клав Сандровнэ…говориии…
Нянечка, не ожидая, услышать он него русскую речь, обмерла, а потом рассмеялась:
– Надо же, выучил! Гляди Лёнька, японец выучил русские слова!
Лёнька, не зная, как реагировать, на все происходящее, тихо рассмеялся и, оставив ящики с игрушками у ёлки, на всякий случай быстро ретировался.
А нянечка, подбоченившись, деловито распаковывала ёлочные украшения, распутывая смотренные в клубок гирлянды.
В палате начался переполох и оживление, кое– кто из больных сел на кровать и с интересом наблюдал, тихо переговариваясь. Такаши, быстро натянув больничную одежду, попал под командование нянечки и помогал ей проверить гирлянды. Он починил замкнувшуюся цепь, из– за которой, не хотели загораться огоньки, чем привел в окончательный восторг Марию Николаевну, она, всплескивая пухлыми руками, бубнила:
– Электрик, золотые руки!
Такаши улыбнулся в ответ, и грустно подумал: «Он закончил с отличием Токийский университет и всего лишь несколько месяцев назад руководил собственным машиностроительным предприятием! Зачем это было? Для чего?»
Но увидев восторг на лице нянечки, отогнал мысль о прошлой жизни, в конце концов, так его никто не хвалил! Всего лишь за горящую лампочку гирлянды! И на душе у Такаши стало чуть теплее, он и ещё один выздоравливающий японский солдат стали помогать своей доброй Марии Николаевне, наряжать сосну, доставая из ящиков, принесенных Лёней, сверкающие шишки, чуть потертые шары с нарисованными цветами, сосульки, ничем не напоминавшие настоящие – ледяные.
Такаши после своего неудавшегося посещения Роки – ещё раза два порывался его навестить, но натыкался на запертую дверь.
Но сегодня он выпросил у нянечки ветку сосны и несколько игрушек и, показав взглядом на закрытую дверь палаты Роки, растрогал Марию Николаевну, и она как, обычно бормоча, беззлобно открыла дверь палаты Роки и впустила Такаши внутрь.
Такаши поставил сосновую ветвь, украшенную тремя сосульками и одной блестящей шишкой на тумбочку около кровати друга.
Рока лежал с открытыми глазами, но завидев его, попытался улыбнуться, Такаши видел, как пересохшие губы друга шевельнулись, и Рока тихо произнес:
– Такаши, друг мой…– Он хотел, что– то сказать, но сильно закашлялся, и нянечка произнесла, – Вам на свидание пять минут! Не больше!
Такаши поддерживал голову Роки, пока тот пил, с трудом сглатывая воду. Потом Рока молча смотрел на сосновую ветвь, а Такаши говорил за двоих:
– Ничего друг, прорвемся! Ты загадывал, что скоро поедем домой – так и будет!
А Рока качал головой в ответ, некрепко пожимая кисть его руки. Такаши говорил, что приходило в голову, вспоминая, как встречал новый год в детстве. Когда он замолк, Рока произнес совсем тихо:
– Ты знаешь, моя семья никогда не наряжала ёлку…Не на что было ее покупать…
Тогда Такаши, сам не зная, как и почему, завернув худое тело Рока в одеяло, пользуясь тем, что нянечка вышла из общей палаты, потащил друга к наряженной сосне, на которой горели огни старой гирлянды, и Рока увидев это праздничное великолепие, расплакался, приговаривая:
– Красивое дерево, Такаши! Красивое…
Другие собравшиеся соратники по несчастью, видя, что Такаши с трудом удерживает друга, расчистили место на ближайшей кровати и уложили Рока, чтобы тому было удобнее смотреть на святящуюся огнями сосну.
Вернувшаяся нянечка не стала по обыкновению беззлобно браниться, она присела на край кровати, где лежал Рока, и, поглаживая его по волосам, произнесла:
– Господи, ну за что нам это? За что?
Потом Рока вернули в его палату, но дверь уже не закрывали, и Такаши просидел около друга еще некоторое время, пока не понял, по закрывающимся глазам Рока, что тот очень устал. Тогда Такаши тихо вышел. И сам прилег на кровать, чувствуя опустошение. И проспал до самого вечера!
В тот день им принесли праздничный ужин: рис, и немного рыбы. О таком меню долгие несколько месяцев Такаши не мог и мечтать! Только черствый хлеб и того не хватало! А тут…Нянечка, накладывающая им порции риса, говорила:
– Слава богу, все благодаря Клавдии Александровны! Даст бог и дальше все будет хорошо!
И тогда Такаши понял, почему в их скудном лагерном меню появилась эта роскошь, услышав имя – Клавдия Александровна!
Новый лагерный главврач почему– то заботилась о них! А Такаши про себя начал называть её своим русским ангелом.
И благодаря их коротким разговорам на утренних обходах, Такаши выучил несколько русских слов, и стал складывать в уме простые предложения: «Доброе утро…, все будет хорошо…, опять снег пошел…».
Съев свою порцию риса и перемороженной рыбы, едко пахнувшей жиром, Такаши прикрыл глаза. Такое удовольствие надо смаковать подольше, это почти нереальное чудо!
Потом он встал с кровати, и отправился к Рока, узнать, как у друга дела, и смог ли он съесть хотя бы рис?