Нина Резун – Когда я встречу тебя вновь. Книга 1: Любить нельзя забыть (страница 58)

– Вот видишь, все образумилось. Крепкую семью невозможно разрушить.

– А ты привез мне фотографии, как я просила? – напомнила я.

– Да, но я не взял их с собой. Есть среди них и свежие фото.

– Произошло какое-то праздничное событие? – напряглась я, сердце заходило ходуном.

– День рождения бабушки.

– О! – выдохнула я.

– Приезжала сестра со своим семейством, мы все собрались. Хорошо повеселились, – и, усмехнувшись, добавил: – Но у нас иначе и не бывает. Песни, танцы – все, как у цыган.

После занятий ребята собрались группой совершить выход в кафе, но мы с Шандором уклонились от приглашения. Вместо этого Шандор предложил прогуляться пешком в сторону библиотеки. Путь предстоял не близкий, но мы никуда не торопились. Чем дольше я могла находиться в его обществе, тем больше мне это нравилось. Да и сама погода располагала к прогулке.

Мы шли вдоль дороги по тротуару. Мимо проносились машины, трамваи и автобусы. Нас от них отделяли только деревья, высаженные вдоль дороги на равном друг от друга расстоянии. Справа от нас находились панельные пятиэтажные дома, киоски с ремонтом обуви и часов. Уже тронутая желтизной листва шелестела под легким осенним ветром, слышалось радостное щебетание птиц, прятавшихся в кроне деревьев, но временами открывавшихся взору, когда они стремились перелететь на другую ветку или дерево. В воздухе ощущался запах автомобильных выхлопов, пыли и газов, но я не обращала на это внимание – рядом шел Шандор, а его присутствие было способно скрасить любую неприятность.

Я рассказала Шандору о том, как прошло мое лето: о бабушке, о моих кулинарных успехах, о поездке родителей. Мы обсудили с ним античные места, которые они посещали, коснулись их истории, и тут Шандору не было равных – он мог рассказать об этих местах больше, чем любой там побывавший.

– Я не услышал в твоем повествовании ни слова о Марке, – подытожил он, когда я закончила вещать о событиях своего лета.

– Мы мало виделись. Была пора отпусков и ему приходилось работать за троих. А выходные проводил на даче с матерью.

– Ты ездила к бабушке одна?

– Да. Я же не маленькая.

– У тебя была травма головы. Я думал, тебя кто-то сопровождал.

– Как-то не сложилось. А как прошло твое лето? – сменила я тему.

Он поведал, что много помогал отцу и брату с лошадьми, на прочие занятия практически не оставалось времени. Обнаружил в себе задатки переговорщика, когда договаривался о продаже гнедых. Сделка прошла удачно, и семья оказалась в большом наваре. Получил похвалу от отца, что случалось не часто. Тот сразу решил использовать такой успех в свою пользу, предложив Шандору бросать глупости с учебой и заниматься семейными делами.

– Недолго длилась его гордость за сына, после замечания про учебу мы снова поссорились. Он никогда не примет мой выбор. Как бы я не старался быть лучшим здесь, там я остаюсь глупцом и бездельником.

Я слышала горечь в голосе Шандора, чувствовала необходимость что-то сказать в поддержку, но не могла подобрать нужных слов.

– Ему не нравятся перемены, которые он видит во мне. Винит в этом город и русских, что делают меня хуже.

– Что ты имеешь в виду?

– Я привык общаться с тобой на равных, и дома позволил себе такую же свободу. Садился с женщинами за один стол, вступал с ними в беседы. Пытался установить контакт с Радой.

– С твоей… невестой?

– Да. Я встретил ее на улице, она шла с магазина, я предложил ей помочь донести пакеты, хотел с ней лучше познакомиться. Она дико смутилась, слова вымолвить не могла. Хотя я слышал, что на вокзале с русскими она ведет себя довольно раскрепощено. А у нас диалог не удался. Я задавал ей вопросы, она односложно отвечала. Иногда мне казалось, что она не понимает, о чем я ее спрашиваю. В нашем поселке трудно остаться незамеченным. Об этой встрече донесли отцу. Мои попытки к сближению с будущей женой не могли не порадовать его. В рамках дозволенного, разумеется. Но мое стремление к беседам с женой моего брата отец воспринял в штыки. А когда я вернулся домой, это казалось таким естественным.

– Ты порождаешь во мне чувство вины, – призналась я, но в глубине душе радовалась таким переменам. Он становился «русским». И надеялась, что наше дальнейшее общение приведет к тому, что он не захочет возвращаться домой, где его не ценят так, как здесь.

– Я бы не стал искать здесь виноватых. Прежде мне не доводилось плотно общаться с русскими, и я неукоснительно следовал обычаям нашей семьи. Ты внесла перемены в мою жизнь, но ты не сделала меня хуже. И в этом разница между тем, что говорит отец, и тем, что чувствую я. Ты понимаешь меня?

– Думаю, да. Общение с женщинами и пребывание с ними за одним столом перестало быть для тебя скверным.

– Именно так. Когда я попросил свою мать посидеть со мной и поговорить, мне кажется, сердце ее переполнилось такой радостью. В чем здесь грех?

– О чем вы говорили? – и тут же поправилась: – Если это не секрет.

– О моей жизни здесь. Она тоже заметила, что я изменился, но в отличие от отца, эти перемены ее не огорчают. Жаль, что женское слово ничего не стоит в цыганском таборе. Иначе бы у меня был надежный защитник.

Жаль? Он правда об этом сожалеет? Да он на самом деле изменился!

– Как зовут твою маму?

Не зная этой женщины, я прониклась к ней симпатией.

– Какое имя тебя интересует? Ты же знаешь, у нас много имен.

– Цыганское.

– Джофранка. Это означает свободолюбивая, свободная.

– Красивое имя. Оно соответствует ее характеру?

– Пожалуй, да. Кстати, мы пришли.

Я оторопела и огляделась. Мы не прошли до библиотеки и полпути. Может быть, у меня что-то с головой и я не узнаю этого места. Я выразила недоумение вслух.

– Я не сказал, что мы идем в библиотеку. Мы шли по направлению к ней. И вот мы у цели.

Он указал на небольшое двухэтажное здание справа от нас. Никакой вывески, указывающей на то, куда мы пришли. Возможно, раньше здесь находилась контора какого-нибудь предприятия, или даже детский сад. Но в девяностые годы многие производства пришли в упадок и обанкротились, а некоторые детские сады закрылись, и эти помещения прибрали к рукам «новые русские». Сейчас их сдают в аренду, и частные предприниматели открывают в них офисы.

Около входа Шандор остановился и призвал к этому меня.

– Лизавета, я обещал тебе подарок. Он здесь.

Я вошла первая. На входе меня встретил коридор с несколькими дверями по обе стороны. Стены выкрашены голубой краской, между дверями можно встретить доски с объявлениями и рекламой, в одном месте висела картина под стеклом. Шандор указал, куда двигаться дальше. Мы повернули направо и прошли до второй двери. Здесь я увидела вывеску. «Гончарная мастерская». Я удивленно посмотрела на Шандора.

– Я должен объяснить, пока мы не вошли. Ты хотела научиться гончарному ремеслу. В условиях квартиры это невозможно, потому что гончарные изделия требуют обжига, а домашняя духовка с такой функцией справиться не может, у нее низкий температурный режим. В ней можно только слегка подсушить изделие, но керамикой оно становится после длительного обжига при более высоких температурах, в специальных печах. В этой мастерской можно и делать изделие, и обжигать его.

В пустом коридоре голос Шандора звучал громко и отчетливо, и мне казалось, его слышали даже за дверью.

– Сюда может прийти любой желающий?

– В принципе да. Это обучающий центр.

– Ты здесь в качестве кого?

– Я обещал сам тебя обучить этому ремеслу, и я устроился сюда работать. Мастером.

– И тебя взяли без всяких «корочек», дипломов и сертификатов?

– Мои навыки проверили, их нашли удовлетворительными. Поэтому меня взяли. Мне дали несколько учеников. В силу своей загруженности я не могу уделять этому много времени. Но три раза в неделю могу позволить себе поработать здесь пару часов. И если тебе не претить мысль быть ученицей недипломированного специалиста, я готов к твоему обучению.

– Я должна буду оплатить обучение?

– Нет, это же подарок. По большому счету я здесь только ради этого. Не в деньгах дело.

– Когда ты все успел?

– Устроиться на работу? Я приехал пару дней назад. А нашел это место еще до отъезда.

Я смотрела на него во все глаза. Это невозможно, чтобы он делал это из-за меня. Ради меня. Внутри все перевернулось от собственной значимости.

– Идем? – берясь за дверную ручку, спросил Шандор.

Я кивнула. Мы вошли в просторное помещение, освещенное тремя окнами, которые расположились напротив входа. Около окон четыре невысоких трапециевидных столика с закругленными углами. На их узкой стороне размещена чаша с гончарным кругом, а на широкой – миска с водой, лежит губка и какие-то инструменты. Рядом с каждым рабочим местом пара стульев.

Два станка уже находились в работе и за ними трудились мастера и их ученики. Одним из мастеров была женщина. Она показывала своей ученице, как нужно держать руки и с каким напором нажимать на глину. За другим кругом работали мужчины. Я заметила, как мастер-мужчина и его ученик быстро обмакивали руки в чаше с водой и снова возвращались к глине, которая вращалась на диске. Кусок был довольно большой, и я предположила, что готовое изделие будет объемным.

Я тихо поздоровалась со всеми, кто поднял на меня глаза, и мы с Шандором прошли к своему рабочему месту. Он предложил оставить мне сумку на подоконнике, надеть фартук, который висел на спинке стула, закатать рукава и убрать волосы, чтобы не мешали. Сам тоже надел фартук.