Нина Пономарёва – В ПОИСКАХ СЧАСТЬЯ (страница 4)
Слёзы текли по щекам, но Мая их не чувствовала. Она теперь вообще ничего не чувствовала и была сплошным горем и несчастьем.
Наверное, поэтому она не слышала, как тихонько хлопнула дверь, что кто-то почти неслышно вошёл. Мая переживала своё несчастье и свой позор, своё унижение, а, вернее сказать, – очередное уничтожение и горе.
Мама тоже не видела мужа. Она не услышала, как он почти бесшумно вошёл в свой дом, который он создал и содержал своим ежедневным и нелёгким трудом. А дом был – на зависть многим: полный дорогих и красивых вещей, которые со всего мира стащила сюда мама. Правда, библиотека в папином кабинете формировалась только отцом.
Он любил читать, как и Мая, они оба были невероятными книгочтеями. Книги папа привозил ото всюду, где только бывал. Сначала мама протестовала. Говорила, что это дорого, загромождает дом, собирает пыль и почти бесполезно. Папа, как всегда, не спорил, но книги покупать не переставал.
Сама мама не любила читать и, наверное, не прочла ни одну книгу. Она не знала, как это интересно, поэтому и не любила библиотеку в папином кабинете. Своим подругам она жаловалась, что весь кабинет завален всяким хламом. Может быть, мама имела ввиду и периодику, которую папа выписывал для Маи и для себя. А папа выписывал, надо признать, наверное, почти всё, что издавалось. Папе это очень нравилось, а Мая была вообще в восторге.
Мама не работала нигде ни одного дня. Мая всегда думала о том, что маме скучно, но мама по телефону подругам всегда говорила о том, что ей некогда дохнуть, что она весь день, как белка в колесе. Тогда Мая понимала, что она опять ошибается и чего-то не понимает. Белка – значит, – белка. Мама – зря не скажет.
Совсем неожиданно для Маи в их тихом доме разразился громкий скандал. От неожиданности Мая вздрогнула. Это был её папка:
– Не сметь поскудить мою дочь, – услышала вдруг Мая сквозь свои внутренние рыдания и тихие слёзы, – никому никогда не позволю!
Это кричал её папка, который никогда не повышал голос.
– Я сказал – не сметь, значит, не сметь!
Это точно был папка:
– Папка, папка, спаси меня, – прошептала потерянно Мая.
– Не бойся, моя принцесса, моя умница, моё сокровище, я – с тобой. Всё будет хорошо. Ты непременно будешь счастлива. Ты, как никто, достойна счастья.
Мая верила своему любимому папке не зря. Она действительно стала счастливой. Мая стала счастливой и любимой женой голубоглазого лётчика, преданной женой, прекрасной матерью, талантливым кандидатом биологических наук.
Они служили в Германии, Мая работала там в институте биологии. Конечно, знание английского языка ей – ох, как пригодилось.
Когда она сама стала мамой, то поняла, что она зря так слепо верила своей маме, зря думала, что мама – зря не скажет. Она стала счастливой и свободной от этой ужасной фразы. Оказалось, что свободной быть прекрасно.
Мудрый папка при каждой редкой встрече потихоньку говорил Мае:
– На мамку не обижайся. Она по-своему хотела, как лучше.
А Мая и не обижалась.
Рассказ 4. Снятые шторки или не ко времени
Анна Ивановна и Ольга Ивановна, две сестры, жили вдвоём, тихо и одиноко в огромной квартире в старой части города. Здесь всё дышало историей, благородством, каким-то особенным покоем. Когда Анна и Ольга выходили на променад, то вполне вписывались в пейзажи старых зданий.
Спокойные и интеллигентные, воспитанные и тихие с виду, на самом деле они не могли согласиться друг с другом ни по одному вопросу и имели на всё каждая своё мнение, противоположное другой. Правда, в одном они, пожалуй были едины: каждая из них считала другую, родную сестру, причиной почти всех своих бед и неприятностей. При всём этом обе не могли прожить друг без друга ни одной минуты. Каждая с большой уверенностью могла сказать о себе:
–Я такая вся противоречивая!..
Анна работала в Госбанке на ответственный и руководящей работе всю свою сознательную жизнь и на девятом десятке по-прежнему считала, как счётная машинка: в уме могла умножать, делить, вычитать и прибавлять огромные числа. Анна Ивановна продолжала по привычке читать серьезную периодику по вопросам финансирования и экономической деятельности. Правда, из её ровесников уже никто не публиковался, но всё равно было интересно. Если какая-нибудь статья её задевала, она тут же выходила из своей комнаты, сплошь состоящей из книжных полок, говорила с вдохновлённым лицом:
–Ольга? ты что же это такая спокойная сидишь? Ты посмотри только, что творится в мире!
Далее следовал глубочайший анализ финансово-экономической деятельности не только Отечества, но и других держав.
Ольга в этом решительно ничего не понимала, но слушала с большим вниманием. В конце выступления Анны Ивановны робко спрашивала:
– Анечка, что же все это значит? Это хорошо или плохо? Что же нам теперь беднягам делать?
– Ничего, успокойся, все под контролем.
– Чьим?
– Чьим надо.
Ольга облегчённо вздыхала, а Анна Ивановна важно удалялась, прислонив к груди взволновавший журнал. Весь её вид теперь свидетельствовал о том, что экономической и финансовой системе мира почти ничего не угрожает
Ольга была тоже не худого десятка: всё-таки тридцать лет отработала завучем в местной школе. И на том же девятом десятке развлекала сестру чтением «Евгения Онегина» наизусть почти каждый вечер. Надо отдать должное, знаменитый роман А.С.Пушкина она знала на память почти весь.
Ольга Ивановна, как и Анна Ивановна, сохраняла ясность ума не смотря на возраст. Она дружила со многими преподавателями педагогического вуза – ей часто приносили почитать кандидатские и докторские перед защитой. Её мнением очень дорожили. У неё было необыкновенное литературное чутье, глубочайшие навыки литературного анализа, оригинальный взгляд на известные всем произведения и, конечно, огромнейший практический опыт преподавания литературы и русского языка. В её изложении все было глубоко и умно, оригинально и тонко, и, самое главное, – необыкновенно просто. Как ей это удавалось? Возможно, она и сама этого не знала. Может быть, всё дело было в том, что она сама во многих случаях сама была частью описываемой жизни и почти участником анализируемого литературного процесса.
Обе образованные и очень, и очень неглупые по своей сути, сестры ежедневно разворачивали длительные и ненужные бытовые баталии. К примеру, надо с вечера варить молочную кашу или нет. Одна утверждала, что обязательно надо, поскольку до утра даже в холодильнике молоко обязательно прокиснет. Другая же, с той же уверенностью, утверждала, что не успеет. И потому ничего варить с вечера не следует, так как к утру уже будет не свежее.
Арбитром была добродушная, молодая соседка. Каждый её визит знаменовался гостиницами, которые престарелые сёстры обожали. В кружевных воротничках, они выстраивались при этом в одну шеренгу и радовались, как дети. Всё всегда нравилось и принималась престарелыми барышнями с радостными лицами и с восхищением.
В начале сентября и конце мая соседка приносили барышням по букету роз, якобы от школы, где работала Ольга Ивановна. Обе сестры умиленно рыдали, вытирали глазки красивыми, эксклюзивными носовыми платочками, изысканно обвязанными крючком по краям. По этому случаю они надевали красивые, нарядные, однотонные платья с кружевными воротничками и перелинами и были похожи на выпускниц института благородных девиц.
Без преувеличения было можно сказать, что воротнички, манжетики, платья и костюмы, шляпки, скатерти, накидки, вязаные крючком благородными барышнями, были достойны самой солидной и изысканной выставки. Видно, правильно говорят, что талантливый человек – талантлив во всём.
Трудно было сказать – кто что связал. Абсолютно всё делалось вместе, дружно, увлечённо. Здесь было полное единство. Правда, таковое было не во всём.
Каждая из сестёр считала, например, другую – единственной причиной своих неудач в молодости в личной жизни. И на девятом десятке это их беспокоило и волновало.
Старшая, Анна, приглашала иногда молодую соседку разобрать свою бесценную библиотеку на верхних полках. При этом она всякий раз обязательно говорила:
– Я тебе это доверяю только потому, что у тебя высшее филологическое образование.
Соседка улыбалась и не прекословила. Вся работа заключалась в том, чтобы протереть от пыли полки, книги, поставить всё, как было. В комнате Анны Ивановны всегда был полумрак и пахло как-то особенно приятно, как-то по-дворянски. Книги в большинстве своём были тоже особенные: дореволюционные, прижизненные издания. Словом, изыск и редкость. В руках подержать такие книги – безусловный праздник.
Анна устраивалась в углу кожаного дивана и рассуждала вслух, как будто бы сама с собой. Рассуждения не менялись раз от разу и были часто, как под копирку:
– Это, конечно, пусть будет строго между нами, но зачем Ольга тогда сняла шторы по всему дому в стирку? Так не вовремя… В самом деле, вот, кто её просил об этом? Я Вас уверяю: только из-за этого Алекс не сделал мне предложение. Согласитесь, это непростительная глупость с её стороны. Ну, не раньше – не позже! Так я и осталась одна на всю жизнь только из-за штор. А, ведь, я считалась завидной невестой и вполне могла составить счастье Алекса, и сама быть счастливой. Правда, он потом погиб в войну, но хотя бы погиб бы женатым.