Нина Пономарёва – Марийкины рассветы. Повести. Дилогия (страница 2)

Бережно спрячет в кастрюльку и накроет крышкой мамину долю. А свою съест сразу, не раздеваясь. Ни одной крошечки, даже самой маленькой, Марийка не уронит на пол.

Долго будет думать о том, как было вкусно. Вздохнёт, что больше хлеба нет, даже крошки все съедены.

Предвкушая хлебный запах и вкус, Марийка подала карточки тёте Кате. Та горестно и жалко улыбнулась, поправила на голове сползший на лоб платок, почему-то пожала плечами и тихо, и грустно сказала:

– Нет хлеба, девочка, закончился. Приходи завтра пораньше. Ты опоздала сегодня. Всё разобрали, хотя и привезли очень мало почему-то. Меньше положенной нормы.

Куда-то исчез у Марийки из памяти хлебный запах, хлебный вкус тоже пропал, как казалось, – безвозвратно. Хлеба нет и сегодня не будет. Что может быть ужаснее этого?! У Марийки защипали глаза, она даже хотела заплакать, но вдруг подумала:

– Интересно, получил ли хлеб Павлик? Обитатель соседнего дома и верный товарищ Марийки, Пава, был лёгок на помине. Марийка с отчаянием поняла, что и у него сегодня нет хлеба.

– Пойдём, Пава, хлеба нет сегодня и не будет. Рано утром завтра будем занимать очередь, чтобы хватило. Мы опоздали. Хлеб кончился. Привезли мало. Так сказала Катя.

Говорить ни о чём не хотелось, хотелось только есть. Об играх, как раньше, не было даже и мыслей. Они остались в прошлой, счастливой, довоенной жизни, когда не было войны, зато остальное всё было. Марийка думала о том, как мама Поля наливала каждый вечер дымящийся, ароматный суп сначала папе в большую тарелку, а потом и ей, в маленькую, с зайцем на донышке. Папа хвалил Марийку, когда она доедала всё, и на дне тарелочки появлялся весёлый заяц.

Во рту как-то заломило, видно, от голода. Павлик, похоже, думал о том же.

На следующий день, утром, в четыре часа утра, Марийка и Павлик уже стояли у ворот Астраханского рынка. Ворота были огромные и закрыты на большой, висячий замок. Ажурный металл величественно взметнулся в небо, горделиво охраняя несуществующие теперь богатства рынка. Было прохладно и зябко.

– Давай встанем спинами друг к другу, так будет теплее, – предложил Пава.

Стоя, они дремали, приваливаясь друг к другу. Всё вокруг покачивалось, плыло куда-то и в том числе Астраханские рыночные ворота тоже. Незаметно собрались люди. Они приходили по одному, но в какой-то момент Павлик и Марийка осознали, что они не только прижаты, но и приплющены огромной толпой к металлическим воротам. Двинуться самостоятельно они теперь никуда не могут. Нельзя было двинуть ни рукой, ни ногой. Как будто огромный, страшный пресс давил и давил ребят со всех сторон со страшной силой. Было тревожно и страшно.

Толпа гудела и раскачивалась, и вместе с ней раскачивались огромные, рыночные ворота и Марийка с Павликом, прижатые к ним. Павлик и Марийка ничего не могли более, чем следовать этому движению. Казалось, что это будет длиться вечно и никогда не закончится.

Вдруг неожиданно за спинами ребят оказалась пустота. Это сторож и смотритель рынка открыли ворота. Падая, Марийка повалила на себя Павлика. Сначала она не поняла, что произошло с ними: теперь она видела перед собой только ноги в старой изношенной обуви и подолы. Павлик закрыл плечом и локтем её голову, а Марийка обхватила руками голову Павлика и утопила её между своими плечом и головой. Они лежали, как сиамские близнецы, тесно прижавшись друг к другу.

Когда вся толпа пронеслась по ним, устремляясь к хлебному ларьку, они поднялись, сели и долго бессмысленно смотрели друг на друга.

Ничего не говоря, они с удивлением думали об одном: как же они остались живы, когда столько людей пробежали по ним. Конечно, болело и саднило всё тело. Но ведь они остались живы, и это было огромным счастьем, и это было большой удачей.

Безмолвно, не договариваясь, они медленно встали и побрели потихоньку к хлебному киоску, где притихла огромная очередь. Павлик и Марийка встали в самый её конец. Другого места им не было. Никто бы не стал слушать никаких объяснений, да на это и сил-то не было.

– Карточки не потерял? – поинтересовалась Марийка. – Проверь.

– Нет, не потерял. Вот они.

– Ну, и молодец! Хорошо! Прислонись ко мне и поспи, торопиться теперь некуда. Долго стоять придётся. Очередь огромная. Да это ладно, лишь бы хватило.

Павлик уткнулся в плечо Марийки и тут же уснул. Ему снились голуби и голубятня, отец и брат. Отец свистел, и голуби взлетали, гулили гортанно, брат счастливо смеялся, а Павлик размахивал фуражкой. Небо было голубым, и солнце заливало все окрестности.

– Пава, подавай карточки, – услышал Павлик Марийкин голос.

– Какие карточки? А где голуби? – изумился Павлик.

– Нет здесь никаких голубей! Давай скорее карточки, – тётя Катя ждёт.

– Давай-ка, голубок, я тебе помогу, – засмеялась добрая Катя, и сама достала из кармана Павлика карточки. – А то ведь очередь ждёт. Устали люди столько стоять на ногах, а силы – то у всех не те.

Теперь только Павлик понял, что всё это время он спал, а Марийка держала его на своих плечах.

– Как же я во сне переставлял ноги? – изумился про себя Павлик. – И не свалился, и как-то дошёл до Кати.

– Дай руку, а то упадёшь! Ты ещё не проснулся толком, – проговорила Марийка, – да хлеб держи крепче! Не потеряй спросонья.

Марийка отвела Павлика от киоска.

Хлеб был съеден почти сразу же. Не договариваясь, Марийка и Павлик молча и сосредоточенно достали одновременно свои пайки. Когда подошли на выход к рыночным огромным воротам, хлеба уже не было у обоих. Мамину пайку Марийка нежно поглаживала руками – не потерять бы. Ей так приятно было касаться к хлебу. Даже на расстоянии, из кармана он излучал самый прекрасный запах во всём мире. Как же вкусно он пах!

Как по команде, оба остановились на том самом месте, где были сбиты толпой. Разом вспомнилось всё, и Марийка хотела заплакать.

– Ну-ну, что это ты надумала? – проговорил серьёзно Павлик. – Да что это у тебя?

– Где? – переключилась со слёз на удивление Марийка.

– Да везде! Ты вся в траве, земле и ещё в чём-то. А, ну-ка, давай я отряхну тебя – вот так, вот так. Вот теперь получше.

А ты-то, ты-то! – закричала Марийка, – давай-ка быстренько всё уберём, отряхнём! Вот теперь лучше! Вот теперь хорошо, – причитала заботливо Марийка.

Довольные собой, побрели домой, без конца проверяя – на месте ли хлеб.

Сад

– Марийка, пойдём работать в городской сад! Сегодня там сбор яблок для фронта. Яблок наедимся, – прокричал Павлик через забор, для убедительности размахивая руками.

– Конечно, это было бы здорово. Лучше бы ещё хоть чуточку хлеба, но яблоки – это тоже неплохо, – громко ответила Марийка.

Уже холодало, правда, только утром. Днём ещё было тепло – середина сентября. В саду у Марийки яблок давно не было. Удивительно, что деревья ещё стояли.

Марийка предусмотрительно надела простые, хлопчатобумажные чулки, подтянула их резинками выше колена, подвязала косынку. Вот, кажется, всё готово.

Павлик уже ждал у ворот. Они были чем-то похожи, как брат и сестра: худые, как тростиночки, темноволосые, кудрявые от природы.

До сада дошли быстро: торопились, хотелось вернуться до авианалёта. Пунктуальные немцы бомбили ежедневно приблизительно в одно и то же время, после обеда, хотя бывало и всякое. Бывало, что бомбили и с утра, и по нескольку раз в день. Волга была транспортной артерией.

Яблоки в этом году удались на славу: краснобокие, душистые, огромные, просто праздничные. Казалось, что они не понимали, что кругом беда и горе, что кругом война. Росли себе и росли, хорошели и хорошели, и не помнили, и не знали ни о чём плохом. И во всём этом ужасе они одни радовались жизни и, казалось, были счастливы.

Жёлтые листочки уже кое-где проглядывали, напоминая об осени. А трава стояла ещё весёлая, зелёная и радовалась жизни.

Павлик и Марийка ушли в самый конец ряда, чтобы досыта поесть яблок. Конечно, носить корзины тяжело и далековато, зато надсмотрщиков рядом нет. Работали без отдыха, быстро выполнили норму, стали собираться домой. Яблок уже не хотелось, наелись с самого начала. Когда пришли, то улеглись под деревом и ели, и ели, и ели.

Теперь, когда наелись, и наработались, ели самые вкусные, неторопливо откусывая маленькими кусочками.

Марийка ела крупные, белые, приплюснутые яблоки. Они были абсолютно сладкими, сок из них тёк по лицу и рукам. Павлик облюбовал красные, с жёлтой мякотью. Снизу, через колыхающуюся листву, мир казался беззаботным и добрым. Солнечные блики успокаивали, лучи становились то яркими, слепящими, то нежными, игривыми. Хотелось думать, что в жизни всё хорошо, радостно и счастливо, что нет никакого горя, никакой войны.

С собой яблоки брать было нельзя. На выходе за норму давали один талон на хлеб и обыскивали. Павлик и Марийка подошли к охранникам, сдали пустые корзины, получили по талону на хлеб, послушно растопырили руки для обыска.

– А это что? – грозно спросил охранник, вытаскивая из под резинки панталонов дрожащей и бледной, как полотно, Марийки огромное, приплюснутое, белое яблоко.

– Это для мамы. Она очень сильно болеет, – прошептала умирающим голосом несчастная Марийка.

– Это для спецшколы для малолетних преступников, в которой ты уже отбываешь наказание с сегодняшнего дня в самый раз, – спокойно заявил охранник.

Павлик стоял, открыв рот. Когда она успела? Зачем? Как могла, если знала, что обыщут? Почему не посоветовалась с ним?