Нина Пономарёва – Марийкины рассветы. Повести. Дилогия (страница 1)
Нина Пономарёва
Марийкины рассветы. Повести. Дилогия
Повести «Марийкины рассветы» и «Марусенька» о детстве и юности, опалённых войной, установлении характеров, о трагизме человеческих судеб. В дилогии точно отражены черты военного времени.
Взрослому читателю повести будут интересны своей хроникальностью, документализмом и, вместе с тем, лиризмом и романтическим восприятием жизни. Герои повестей – как глоток чистой воды из лесного ручья. А соприкосновение со светлым и чистым всегда полезно всем.
Такие произведения сродни лекарству для сердца и души. Они напоминают нам о том, о чём забывать никак нельзя, чтобы оставаться человеком.
Марийкины рассветы
Зенитки
Светало. Солнце всходило медленно и лениво. Марийка хорошо знала расписание авианалётов, поэтому подготовилась заранее. Мама не узнает, что вместо подвала каждый авианалёт она переживала на втором этаже дома. Даже при обстреле мама не могла выйти из госпиталя – режимный объект. Марийка была полностью свободна и самостоятельна весь и каждый день напролёт.
В школу, как и другие дети в военной Астрахани, она давно не ходила, потому что город бомбили каждый день, а иногда и по нескольку раз. Немцы, как оголделые, рвались к Волге.
Из окна второго этажа своего дома Марийка видела, как в их саду оживились зенитки. Всё разом задвигалось, зашевелилось. Скоро в небе появятся немецкие бомбардировщики.
– Не подведите, родные, – подумала Марийка о зенитках и легла на кровать, вытянула руки и ноги, как оловянный солдатик, открыла рот, чтобы меньше болели уши от страшного гула самолётов, зенитных очередей и взрывов. В подвал идти было страшно. И здесь страшно – и там страшно. Не понятно, где всё-таки страшнее.
– Ничего, – думала она, – пусть, пусть бомбят. Я всё равно не умру, буду жить долго-долго. Папа Костя вернётся с фронта, мама Поля не будет больше болеть, вылечит всех раненых в своём госпитале. Будем жить долго, будем жить все. Когда наши солдаты разобьют фашистов, то сразу же настанет новая, счастливая жизнь. Будет много хлеба, и никто не будет никого убивать.
Так она обещала себе не бояться, не сойти с ума от ужаса и просто выжить в этом кошмаре.
Как только всё вокруг накрывал надрывный гул немецких бомбардировщиков, Марийка тут же начинала думать о своей дальнейшей жизни. Она ей представлялась очень простой, доброй, светлой, а потому желанной и счастливой:
– Когда я вырасту, мне встретится солдат. Он будет русоволосый и голубоглазый, весёлый и добрый. Он возьмёт меня за руку, посмотрит мне внимательно в глаза и скажет:
– Пойдём, Марийка, со мной!
– Куда? – спрошу я его, а он мне ответит:
– Как куда? Ты не знаешь?
– Не знаю, – скажет Марийка
– Как это не знаю – к счастью!
Об этих тайных мыслях девочка никогда никому не рассказывала. Это была её тайна. И, в самом деле, она ведь школьница, семиклассница, как-то неловко. Однако мысли шли сами по себе, остановить их было решительно невозможно. Да и не хотелось расставаться с ними. С ними она была не одна. С ними было не так сильно страшно, верилось в жизнь. Марийка думала, что если мысли появились, то они пришли не просто так, а по делу. Что же ходить попусту? Пришли – значит сбудутся.
Гул самолётов становился давящим, густым. Вот тут-то всегда и вступают зенитки. Они лупят почём зря так, что голова становится, как пустое ведро. Весь воздух вокруг превращается в сплошной металлический рёв, и даже кажется, что на свете не существует ничего, кроме этого ужасного металлического издевательства над живым человеком и всем миром.
– Не бояться, – командует себе Марийка, – подумаешь, какие, разлетались тут со своими бомбами. Зенитки-то у нас молодцы, хоть куда! Они быстро отгонят самолёты с бомбами, выбросят их вон из города. Далеко-далеко, чтобы и не видно, и не слышно их было.
Чтобы не было ужасающе страшно, Марийка думает снова о будущем.
Солдат возьмёт меня замуж, мы будем жить в доме, где нет войны. И, самое главное, – тихо-тихо. У нас родятся две девочки, Валя и Нина. Они будут играть в тишине и без всякого затемнения окон. Будет много-много хлеба, просто сколько хочешь. И даже будет сахар, и даже будет масло. У них всё будет, и их никогда-никогда не убьют, и не разбомбят. Зенитки не напугают их и не оглушат. У них будет много игрушек. Они будут гулять по улице, когда захотят, потому что никто никого не будет убивать. В школе им будет радостно и интересно.
Всё это тоже, конечно, было большой тайной.
Наконец-то закончилась бомбёжка, теперь можно встать. Это ничего, что уши почти не слышат, и голову ломит. Это пройдёт. Так всегда бывает, а потом проходит.
Марийка подошла к окну, сжала худые кулачки и погрозила ими в небо:
– Вот вам, вот, гады, всем!
Так она грозила воображаемым немецким бомбардировщикам после каждого авианалёта, грозно насупив лицо и сдвинув брови.
Почти сразу же она с нежностью смотрела на зенитки, расположенные в саду их дома. Они были спрятаны в зелени яблонь и груш. Разве в прежней, довоенной жизни Марийка могла об этом подумать? Нет, конечно, даже в страшном сне не приснилось бы.
– Ох, и горластые вы у меня, горластые. Или нет, негорластые, а защитники, родные мои. Не подвели, дали жару этим гадам! Ишь, повадились летать сюда каждый день со своими бомбами! Люди ведь живые гибнут! А им хоть бы что. Одно слово – гады! – думала Марийка. Иногда она то же самое говорила вслух. Разницы не было – всё равно почти всегда одна в этом кошмаре.
А зенитки в саду были зелёные, отливали нежным блеском на утреннем солнце. Теперь казалось, что они тихие и кроткие и не верилось, что могут сбивать вражеские самолёты и разрывать голову своей пальбой. Стоят теперь себе скромно и молчаливо, тихо и безобидно.
– Отдыхайте, – подумала удовлетворённо Марийка. – Отдыхайте. Я тоже пойду, лягу, сожмусь калачиком и усну. Ещё так рано. Теперь прилетят не скоро. У них всегда всё чётко, по точному расписанию. Все свои пакости творят в строго отведённое время.
Марийка погружается в лёгкий и счастливый сон. Легко и мгновенно, как только голова её касается подушки, она засыпает. Теперь можно спать, не убьют. Она видит во сне, что бежит по солнечной улице. А в самом её конце стоит папа Костя. Он смеётся, счастливо обнимает, ловит её на лету:
– Куда это ты так разбежалась, Марийка?
Папа Костя кружит её и смеётся. А Марийка так просто заливается счастливым и радостным смехом. Она счастлива. Ей так хорошо, как вообще может быть хорошо на белом свете.
Папа Костя вдруг поставил Марийку на землю и сказал:
– Пойду-ка я, Марийка, у меня дела! Ничего не поделаешь, надо идти. К сожалению – пришло время.
– Можно я пойду с тобой, – умоляла Марийка, сложив руки на груди крестом.
– Нет, тебе нельзя. Тебе надо маму Полю беречь. Это очень важное поручение.
Папа Костя неожиданно растаял, и Марийка проснулась.
Она подошла к окну, уставилась на зенитки и сказала им:
– Ну, что ж – беречь, так беречь. Будем беречь маму Полю, как велено. Теперь она постоянно разговаривала с зенитками, так как ей было от этого спокойнее, да и других собеседников, как правило, всё равно не было.
Рынок
Астраханский рынок до войны – совершенно особый мир изобилия: фрукты и овощи, сладости, рыба. Да, какая тут была рыба! Ещё живая, она лежала на прилавке, мирно открывая и закрывая рот, словно говоря Марийке:
– Прощай, я засыпаю.
– Прощай, – тихонько говорила засыпающей рыбке Марийка.
Теперь рынок был другим: здесь безнадёжно появлялись, толкались женщины, предлагая всё, что осталось от мирной жизни: одежду, обувь, посуду, книги, меха, драгоценности. Каждый надеялся продать или поменять на хлеб муку, картошку, крупу. Муку продавали и меняли деревенские полные женщины гранёным стаканом. Если Марийка устанавливалась напротив их прилавка, то они тут же отгоняли её:
– Проходи, девочка, проходи! Нечего здесь стоять!
Они поправляли свои цветастые платки, хмурили брови, надували губы, будто обижались за что-то на Марийку или на всех, кто был рядом.
Порой, Марийке казалось, что по какой-то неведомой причине какая-то неведомая сила подняла все богатства довоенного рынка вверх, в небо, да там и оставила. Пусть там, на высоте пока будет.
Марийка невольно поднимала лицо вверх, к небу, но утраченные богатства рынка там были не видны и даже не думали водворяться назад. Рынок, как был пустой, так таким и оставался.
Вздохнув, она направилась к окошку неприметного, дощатого киоска. Это только на вид он был облезлым и неприглядным. На самом же деле сейчас он здесь был главным. В этом киоске работала тётя Катя. Она выдавала хлеб по карточкам. На каждую карточку она отрезала маленький кусок от большой булки хлеба.
Бледными и худыми руками она брала огромный нож и ловко, быстро отрезала им хлеб кому сколько положено, кто сколько карточек подаст.
– Зачем нужен такой большой нож, если хлеба отрезает так помалу? – думала всегда Марийка.
Карточки у неё были всегда во внутреннем кармане, заколотом булавкой, чтобы не потеряла. Марийка думала о том, как хорошо пахнет хлеб, только что отрезанный от большой, роскошной булки. До самого дома она будет нюхать его, вдыхать этот аромат, наилучший во всём мире. Марийка всегда бдительно придерживала хлеб рукой в кармане, чтобы не выпал. Да и, вообще, приятно было к нему прикасаться и знать, что он есть.