Нина Пономарёва – Белые одежды для Надежды (страница 2)

Старенький отец Людмилы Михайловны и пожилые, интеллигентные тёти, приехавшие на похороны из Санкт-Петербурга, только безутешно плакали и никого ни в чём не обвиняли.

Валентине не пришлось проводить открытый урок по Блоку: вместе с Татьяной они уволились из школы и перестали общаться, чтобы не быть четырьмя подруженьками.

Надежда Васильевна обо всём этом знала, даже присутствовала на похоронах, потому что училась в этой школе, а завуч Людмила Михайловна была её учительницей литературы. Надя боготворила свою учительницу и в душе благодарила её постоянно. Выпускница МГУ, Людмила, так между собой все звали завуча, не только была прекрасно образована, но и обладала уникальным даром анализа литературного произведения. Надя сумела научиться этому. Более того, благодаря Людмиле и собственному трудолюбию знала значительно больше, чем предусматривала школьная программа. В институте Наде тоже повезло: на их потоке были прекрасные преподаватели, эвакуированные в годы войны на Урал, да так и застрявшие на радость и удачу студентам в рабочем городе. Трудолюбия Надежде все годы было не занимать, к этому была приучена дома. Тезис отца был непреложным:

– Тебе больше, чем другим детям дано, значит больше и спрошу с тебя.

Демократии в семье не было, возражать родителям было не принято. В любом случае, отработав положенное в сельской местности, Надежда Васильевна стояла перед кабинетом директора школы с трудовой книжкой и дипломом в руках.

Полноватый, высокий, розовощёкий от принятого на грудь с утра, давно знакомый по школьным годам, Роман Романович спросил:

– Пришла? Ну так и хорошо. Проходи, тебе объяснять ничего не надо, сама всё в школе знаешь. Нет у нас сейчас ни завуча, ни учителей литературы. Завучем пока ты побудешь, а учителей поищем. Всё равно найдутся.

– Как завучем побудешь? Я же молодой специалист! – удивилась Надя.

– Какой ты молодой специалист? Вчера им была, а сегодня – завуч. Не переживай, найдём нормального завуча – уступишь место. Вот ключи от кабинета Людмилы. Всё! Всё, иди, иди! Устал я сегодня от вас, иди работай. Работы – непочатый край! Иди, иди, пожалуйста, работай!

– Значит, я теперь ненормальный завуч. До появления нормального – надо работать, никуда не денешься, – с этими мыслями Надежда Васильевна открыла кабинет своей любимой учительницы литературы, убитой свекровью на прошлой неделе.

Людмила, конечно, думала, что уходит ненадолго, что завтра, как всегда, вернётся, но судьба распорядилась по-другому. Надя стояла на пороге кабинета и не решалась войти.

– А, Наденька, это ты, заходи! Чего уж тут, жалко, конечно, я уж плакала – плакала по Людмиле-то Михайловне, – проговорила Лена, обнимая Надежду.

Лена вошла вместе с Надей, вытирая концом повязанного назад головного платка повлажневшие глаза.

– Куда как жалко! Молодая такая! Да и мальчонка теперь без матери, а отец и тётки – ленинградки уж так убивались на кладбище, так убивались. Проходи, проходи, ты здесь всё время тетради помогала Михайловне проверять, ты здесь всё знаешь. Я буду мыть твой кабинет. Теперь кабинет твой.

Главным даром Лены было её умение влюбляться в людей. Ровная и внимательная со всеми, но тех, кого она отличала, – любила по-настоящему, крепко и верно, от всей души и от всего сердца. Надю Лена полюбила ещё школьницей.

Надежда Васильевна слышала всё, что говорила добрая Лена-техничка, но, казалось, что она находится в другом измерении, где-то в другом месте, но точно не в кабинете и, тем не менее, – в кабинете одновременно.

– Ты уж так не убивайся, болезная, теперь не вернёшь, царствия небесного ей, бедолаге, ничего, ничего, – поцеловала Надю в маковку Лена и удалилась в свою коптёрку через стену и ещё долго там гремела вёдрами и вздыхала.

– Да, не вернёшь, -подумала новая завуч Надежда Васильевна, – оттуда ещё никто не вернулся.

Наде казалось, что уже целую вечность она сидит, застыв за столом, недожившей свой век, молодой, блестящей, талантливой, с каким-то особым столичным лоском, Людмилы. Дверь кабинета распахнулась, на пороге стояла Лида, Надина подруга, учительница – Лидия Михайловна, умная, надёжная, принципиальная, твёрдая и верная, как скала:

– Вся школа гудит: новая завучиха пришла. Вся в белом, такая фифа: волосок к волоску, на шпильках. А, ну-ка, покажись! Да, Надежда, тебе белое к лицу! Белые одежды для Надежды! Сознавайся, где оторвала такую красоту? Старые учителя тебя знают, а новенькие – нет. Меня облепили, спрашивают – что да как, переживают.

Надя молчала. Неожиданно для обоих на стол упали капли. Обе поняли, что слёзы. Лида тоже заплакала.

– Надя, правда, жалко: уйти из жизни в тридцать шесть лет. Это немыслимо! – обнялись, помолчали.

– Надя! Ой! Надежда Васильевна! Пойдём домой, все уже ушли, закрывай свой кабинет.

Надежда окинула ещё раз взглядом помещение, задержалась на пороге и подумала:

– Есть возможность послужить людям, но как отработать так, чтобы быть достойной белых одежд как небесного символа чистоты и безупречности, чтобы это был не только новый, красивый, белый костюм, но и внутренние белые одежды.

Начало сентября было жарким, наверное, таким же, как и при жизни прежней владелицы кабинета. До конца недели штат учителей литературы был набран, школа работала, как будто бы ничего и не утратила, всё шло своим чередом.

Ладно, хоть дома все были, слава Богу, на месте: муж на работе, сын под попечительством двух бабушек. Вечер, как всегда, начался с отчёта о проделанной работе: тексты были прочитаны, рисунки нарисованы, пластинки прослушаны, фигурки слеплены, стихи выучены, все игры сыграны.

– Так, так, так, – расхаживался трёхлетний Тимофей по комнате. Для дошкольника он был довольно высоким, да и было в кого. Оранжевый, новый костюм был дополнен самодельной, линялой, видавшей виды испанкой из белого и красного материала. Малыш постоянно поправлял её на голове важно и с гордостью, понятное дело, снимать её пока не собирался.

– Мама, что это он такает? – изумилась Надежда.

– Да, ничего особенного. Ты же так приходишь с работы каждый день, а сегодня он вместо тебя так и расхаживается, как проверяющий

– Неужели я так такаю и расхаживаюсь? Надо же, – не замечала.

А, между тем, Тимофей приготовился читать стихи: он опустил голову, повесил руки, согнул спину:

– Что ты клонишь над водою, ива, макушку свою? – грустно декларировал наизусть маленький чтец.

Стихотворение было выучено безупречно, хотя по объёму было достаточно большое, тем более для трёх лет.

– А почему столько грусти? – спросила у Тимофея мама Надя.

– Ивушка грустит, ей грустно одной у речки. Она иногда даже плачет, и слёзки с листочков падают в воду, – пояснил сын.

– Да ты и сама велела читать грустно, мы постарались, с выражением читали, – поддержала внука бабушка Мария.

Было хорошо видно, что молодая бабуля в молодости была модельной внешности: следы былой, заметной и яркой красоты были ещё налицо.

– А что вы думаете по поводу вот этого стихотворения? – бабушка Пелагея, выпускница Института Благородных девиц, родившаяся не менее, чем Королевой ещё до революции, с удовольствием прочитала по детской книжке:

– На холмах Грузии лежит ночная мгла, течёт Арагва предо мною. Мне грустно и легко, печаль моя светла, печаль моя полна тобою.

Тимофей нашёлся первый:

– Здесь очень много почему-то букв «а». Это стихотворение похоже на эхо.

– Да, – изумилась мама Надя, – это удивительно, но наблюдение совершенно правильное: стечение одного звука здесь не случайно. Поэт специально подбирал слова, создавая ощущение простора и эха в горах. Это поэтический приём – звукопись. Замечательно, сынок!

Надя обняла юного литературоведа:

– Это врождённое умение слышать и понимать поэзию. Я этому очень рада.

– Нечего этому радоваться. Мы уже с Тимошей договорились, что он будет экономистом, как я, бабушка Маша, – заявила молодая бабуля, – а преподавателей литературы в семье итак достаточно.

Старенькая бабушка не согласилась:

– Ох, ох, курочка ещё в гнезде! А вы уже такие планы строите.

Мама Надя спросила Тимофея:

– Ну, а сам-то ты как решил, будешь экономистом?

– Буду.

– А чем заниматься будешь, что будешь делать, когда будешь экономистом?

Тимофей принёс детские игрушечные счёты и пояснил:

– Что-нибудь делать буду, буду считать на счётах.

На том и порешили.

Будущий экономист под руководством бывшей выпускницы Института Благородных девиц удалился ко сну, а Надя и мама Мария задержались.

– Мама, в кабинете Людмилы Михайловны я нашла личные письма её к очень известному поэту, и его к ней. Понятно, что дома она, замужняя женщина, их хранить не могла. Они очень личные и прямо свидетельствуют о том, что эти люди любили друг друга и когда-то были очень близки, хотя оба и тогда, и сейчас не были свободны.

– Человек умер, письма надо сжечь. Отдать – некому: отец и ленинградки – тётки уехали, а предавать гласности личную переписку нельзя. Зачем позорить достойного человека? Пусть спит спокойно.

– Мама, понимаешь, это – не простой вопрос: переписка с такой знаменитостью, с таким большим поэтому – это достояние литературы, истории литературы. Литературоведы будут их изучать, музеи хранить.

– Я – экономист – бухгалтер, очень далека от литературы, но позорить умершую не позволю! Дай-ка сюда письма! Пусть пока побудут у меня.