Нина Петровская – Sanctus Amor (страница 3)
Темнеет. На озере серые волны. Сосны почернели и шумят.
Я уезжаю. Уложил вещи, уплатил счета, порвались все нити, что 2 месяца связывали меня с маленькой летней комнатой. Через час пустая, холодная, она безжизненно затихнет до будущей весны.
Последний раз стою у окна, и туда, в шумящий мрак, горько улыбаюсь соснам, гранитам, бледному небу – голубоокой стране шлю печальную благодарность за отошедшие ясные дни.
Два месяца назад приехал я сюда, как беззаботный, летний гость. Тогда зацветала сирень, и на террасе чуть завивался нежно-зеленый, тонкий хмель.
Меня провожала жена. Усталая, грустная, в пыльном дорожном платье, она сидела на постели и с горьким упреком смотрела мне в глаза. Обижалась, что я хотел остаться без нее, не понимала радости уединения.
Когда мы прощались, в глазах ее стояли злые, упрямые слезы, а мне хотелось петь, смеяться, убежать от ее вагона прямо в шумящий незнакомый лес. Целовать там розовые стволы тоненьких сосен, забыться в душисто-зеленом мраке, не помнить, не думать, не знать ничего.
В маленьком домике над тихим озером нас поселилось четверо – два финна с бронзовыми лицами, знающие только свой непонятный и трудный язык, я и она, – та, которая ходит сейчас по пустынному берегу, ломая тонкие пальцы.
Мы познакомились вечером первого дня.
Бледным золотом горела сапфирная вода. Золотые искры сверкали в черных волосах. Грустное лицо тихо розовело в бархатно-теплых лучах.
– Вы одна здесь?
«Одна».
– Можно посидеть около вас, на этом камне?
«Можно».
Улыбнулась просто, ясно, как ребенок.
Погас золотой пожар, похолодела, побледнела вода, воздушным серебром засияла вдали. В молитвенно-строгой тиши наступила белая, северная ночь.
В старой лодке, плотно врезанной в остывший песок, сидели мы двое.
Я слушал нежный незнакомый голос, смотрел в непонятно дорогое лицо, и казалось мне, что ласковые свежие пальцы тихо касаются моего темного сердца, никогда не знавшего счастья.
Разве жизнь моя с той, что десять лет называлась моей женой, не была тяжелым подвигом, вечной тоской по ней, по незнакомой женщине с печальными глазами?
С тех пор прошло два месяца. Воплотилась мечта. После долгой муки мы нашли друг друга, мы были вместе, мы любили.
Я не помню, когда она приходила, я не знаю, как мы расставались, точно длилась одна бесконечная брачная ночь.
А маленькие серые конверты, надписанные ломающимся детским почерком, все с большим упорством ложились по утрам у моей – у нашей постели.
И вот около сложенных вещей стою я, как вор. Через час в опустелой комнате она останется одна.
Может быть, задыхаясь от слез, она упадет на наши холодные подушки и здесь, как труп, пролежит до утра. Может быть, останется у черного окна, и в шелестящий мрак, с упорным отчаянием, с немым проклятием вонзятся острые, блестящие зрачки.
Я буду далеко.
Завтра ночью, вся теплая и розовая от сна, маленькая женщина спрыгнет, ликуя, со своей одинокой постели и привычно страстным поцелуем разожмет мои немые холодные губы. Увижу знакомые стены, строгие ряды книг на высоких полках, мой забытый письменный стол. Вся жизнь моя вновь сожмется роковым безысходным кольцом, но я не захочу ничего, кроме этой комнаты, что покидаю… Знаю, все знаю!
Я бегаю от угла до угла, от утла до угла.
Закрываю глаза…
Блаженно-ясное лицо выступает из мрака.
– Ты со мной навсегда?
– Навсегда, – отвечаю я чуть слышно.
– Я знала, знала, мы не можем расстаться, – говорит она, улыбаясь.
– Мы не можем расстаться, – повторяю я тихо.
Маленькая женщина со смешным, полудетским лицом грубо встает между нами.
Десять лет я знаю это лицо, эти властные слабые руки. Во все минуты, когда я хотел быть собой, она приходила такая. Что-то привычно-теплое, сонное, качающее, как колыбель, волнами движется от нее ко мне и медленно омрачает сознание. Хочется лечь, задремать, странно жажду я ее покоя и тепла.
… Она медленно входит в комнату. Лицо у нее, в сумраке, белое, красивое, бездумное, как у мертвых. Стемнело совсем. За окнами черные сосны и мрак.
Сидим рядом на белой несмятой постели. У нас холодные, холодные руки. Я знаю, ей хочется плакать, дико и громко стонать, но говорит она просто, и голос ее ясен, как всегда.
– Поцелуй меня, – говорит она.
Свершается печальный и страшный обряд. В жуткий мрак, в глухую, безгрезную ночь увлекает покорное, страстное тело.
– Я твой, возьми мою жизнь, мою душу. Я твой навсегда.
Померкшие влажные глаза смотрят точно с далекого, тихого дна.
Мы двое рядом. За окнами высокие черные сосны и мрак.
Нужно решить все, сейчас, немедленно. Кажется, так просто с беззаботным смехом вскочить с этой страшной постели, вместе раскрыть уродливые чемоданы, выбросить книги, вещи, белье, раскидать их везде, сказать ей только одно, одно слово, – а потом – взять белый лист и беззаботной рукой убить маленькую женщину с ее ненужной десятилетней любовью.
Она встает, прямая, строгая, лицо у нее как белая каменная маска. Несколько мгновений смотрим друг на друга, мы – оба навсегда простившиеся с жизнью. Целую ее руки. В глазах моих, как в зрачках убийцы, навсегда запечатлеются дрожащие белые пальцы.
Вдоль темных заборов я еду, как вор. Сосны шумят, плещут сырые волны, камешки шуршат на берегу. Мне холодно, мне так холодно, точно вся грудь моя превратилась в кусок голубого прозрачного льда.
II
Ночь. Черные сосны качаются в мозгу.
Меня встречает жена.
В спальне две постели сдвинуты рядом. Так было десять лет назад, так будет всегда.
Сидим мы близко, раздетые, в белых рубашках. Мне стыдно моего полуголого тела. Хотелось бы быть здесь в застегнутом черном сюртуке, в высоких колющих воротниках. Смотрю на близко склоненную полную шею жены, и тусклый, белый туман застилает глаза.
Медленно, медленно сдавить пальцами упругую белую шею, долго смотреть в помертвевшие от ужаса глаза, потом бросить ее, обезумевшую, дико захохотать, закружиться по комнате в белой, короткой рубашке и все хохотать, хохотать…
Она придвигается ближе, круглые, голые руки легли мне на плечи, в глазах знакомый пьяный призыв.
«Я не видала тебя два месяца», – говорит она, значительно улыбаясь.
Маленькие руки грубо-привычным движением касаются тела. Ложимся мы близко. Полуголая, счастливая, торжествующая, она бесстыдно тянется ко мне.
С открытыми глазами я глухо падаю во тьму.
– Прости меня, ты знаешь, я твой,– шепчу я чуть слышно в немую, отошедшую даль.– Я кук-ла, – говорю я жене.
Она не понимает и смеется последним бессмысленным смехом… Я кукла…
Черные сосны качаются в мозгу.
Весной
I
Тоска по той, что ушла из моей жизни навсегда, каждый год возвращается вместе с весной.
Весна всегда приходит в январе. Говорят, что она начинается в марте, но это неправда. Уже после нового года в слишком алых закатах проступает ее воскресающий лик. В прозрачных сумерках длинного, тонко-звенящего январского дня я чую ее нежную поступь и говорю: слышите – весна!
Не верят, смеются как над безумным. Улицы в снегу и холодно – какая весна!
Пусть! Я дышу ею с января, они позже – не все ли равно.
Эта весна третья без нее, а душа все печальна и верна. По-прежнему висит ее портрет, только я плотно закрыл его белой кисеей.