Нина Петровская – Sanctus Amor (страница 5)

– Ну, прощай! Как-нибудь зайду к тебе. Ты бываешь дома по вечерам?

Я наклоняю голову церемонным поклоном:

– Конечно, и очень часто. Я начал одну большую работу и к тому же, кажется, немного простудился. Ты застанешь меня в любой час.

Чуть касаюсь губами руки. Веду до экипажа. Заботливо укрываю пледом платье, снимаю шляпу и смотрю, как, быстро вращаясь, исчезают в тумане желтые спицы колес.

Мы стоим долго. Может быть, слишком долго для прощального приветствия на улице.

Волосы у меня совсем мокрые. Я забыл надеть шляпу и никак не могу понять, зачем она в руках, почему так странно смяты сырые поля.

Домой мы не идем, а едем. У меня явилась упорная мысль – в эту ночь хочу быть там, где она.

Одеваюсь долго и тщательно. Черный сюртук сидит на мне, как хорошо прилаженный футляр.

«Черные сюртуки так сидят на покойниках, – думаю я, оглядывая себя в зеркало. – А надевают мертвым белые галстуки? Совсем не знаю, принято ли надевать им белые галстуки?..»

– Прощай, Локи, – говорю я и беру его тонкую, мокрую лапку. У него влажные печальные глаза.

Я приехал поздно. Уже кончался их веселый праздник. По белой лестнице спускались нарядные женщины, но из зала еще неслась музыка.

Прислонился к высокой колонне. В зеркале напротив моя прямая траурная тень.

Глаза со странной верностью отыскали ее.

Кто-то высокий и стройный уверенным движением обнимал ее талию, и всякий раз, как на повороте совсем у моих ног легким облаком взлетало ее платье, сердце делало острый безумный толчок, и, чтобы не упасть, я плотней прислонялся к колонне.

Последние медленные звуки нежно вздохнули на эстраде.

Она совсем рядом. Вижу лицо ее – бледное, со слишком алыми жадными губами, со знакомым выражением в опьяненных счастьем глазах.

Она увидала меня.

– Ты здесь? – говорит она, стараясь улыбнуться. Зрачки ее сузились, губы побледнели. – Но ведь у тебя большая работа и ты болен?..

– Все это правда, – отвечаю я просто, – но мне вдруг захотелось увидеть тебя еще!..

В ее глазах вспыхивает что-то низкое, трусливое.

Наверно, она думает, что я хочу ее убить. Может быть, ей хочется позвать на помощь того, нового. Мои руки в карманах. Что я там прячу?

Я медлю, улыбаюсь, мне нравится эта игра.

Наконец, вынимаю руки и поправляю волосы. Ничего нет. Ее губы складываются в презрительную усмешку.

– Уже поздно, – говорит она и ищет кого-то глазами в редеющей толпе.

Тот высокий и красивый, что будет ласкать ее до утра, накидывает ей на плечи пушистый мех.

– Уже поздно, – повторяю я за ней и в последний раз укалываюсь о кольца.

По лестнице за ними я иду медленно и важно.

Но почему я один в опустелой прихожей? Кто-то с длинными торчащими усами держит мое пальто. Долго не могу попасть в рукава. С трудом застегиваю пуговицы и выхожу.

Туман совсем закутал улицы и дома. От тусклых отсветов фонарей он кажется желтым и густым, точно липнет к телу и лицу.

– В такую погоду ужасно легко простудиться, – говорит кто-то около меня.

– В такую погоду ужасно легко простудиться, – повторяю я и смеюсь. У меня совсем мокрая голова. Я опять забыл надеть шляпу.

Я иду. Мне кажется, что тянется все одна улица. Все будет длиться ночь, никогда не увижу ни солнца ни неба. Мне холодно. Мне так холодно, что пальцы мои перестали двигаться и стали как деревянные. Я так одинок, что если я умру сейчас, то завтра никто не вспомнит моего имени.

Вспоминаю о Локи и ускоряю шаги.

Вот мы опять вдвоем. Он тихо и радостно визжит. Белый фонарик ярко вспыхивает над столом, где все так же чинно стоят нетронутые тарелки. В углу холодная несмятая постель.

– Локи, – говорю я серьезно, – мы будем ждать ее и сегодня, и завтра, и всегда. В светлое безумье ожиданья превращу я всю мою жизнь. Может быть, она вернется, может быть, туда, где дико ликует пьяная страсть, холодным, нежным облаком приникнет к изголовью моя покорная любовь, и она вспомнит меня и тебя, и эту комнату, и розовые блески камина на белой постели… Может быть, Локи?

Собачьи глаза в темном раздумьи смотрят на огонь.

1907

Бродяга

Мое счастье было кратко. Я принял его, как чудесный неожиданный дар, и оно покинуло меня, еще юное, живое, навсегда озарив мои дни.

С той женщиной, о которой я говорю, мы встречались в продолжение двух лет.

Иногда я видел ее мужа – всегда мрачного молчаливого человека. Иногда слышал какие-то странные рассказы об их жизни, но, встречаясь, не замечал ее глаз, быстро забывал лицо и никогда не предчувствовал нашей любви.

Началось это на каком-то ужине в ресторане, куда мы оба попали случайно.

За столом оказались рядом. Почему? Я никого не просил об этом.

Долго не замечали друг друга.

Потом говорили о чем-то пустом, обоим не нужном, и она скучала.

Вокруг было шумно, но не весело. Пели цыгане. Ночь проходила незначительно, плоско, подобная многим, о которых так легко забываешь наутро.

Но я замечал – особая острая грусть в какой-то час всегда опускается над рестораном.

Может быть, это только утомление, ядовитый звон отравленной крови, которая хочет под утро покоя, а может быть, что-то иное, всегда сторожащее за сознаньем, говорит людям: вы хотели забыть… но я здесь. Я всегда с вами, я все вижу!.. Не знаю, что это, – но этот час отмечаю всегда.

Тогда усталая певица со слишком подведенными глазами непременно поет какой-нибудь надрывающий избитый романс.

Тогда женщины со странной дрожью в пальцах отвечают на наше пожатье, и в глазах их вспыхивает печально-нежный растроганный блеск.

Они шепчут вам ночные лживые слова, над которыми вы безжалостно смеетесь наутро.

Но здесь, под безвкусно яркой люстрой, на мягких захватанных диванах готовы дать самое безумное обещанье.

У той, что сидела рядом, было неподвижно-спокойное лицо. В первый раз я заметил ее глаза. Так смотрят маньяки – упорно, долго, в одну точку.

– О чем вы думаете? – спросил я с любопытством.

Она взглянула и улыбнулась – грустно, красиво.

– Я думаю о любви, – ответила она просто. – Всегда о любви. Смотрю в глаза, угадываю темные тайны душ, слушаю мелодии голосов и все спрашиваю – не здесь ли?

– Кто? – спросил я, не понимая.

– Любовь.

Тогда я засмеялся и сказал: «Посмотрите так и на меня. Может быть, здесь?»

Она посмотрела. Внимательно, вдумчиво, строго, точно не слыша шутки, и ответила:

– Может быть. Трудно угадать, кого уже отметила любовь.

Из-за стола вставали. Электричество погасло. Принесли свечи. Красные стены кабинета потускнели. На столе апельсинные корки и недопитые стаканы. У женщин смятые прически, под глазами синие тени.

Поздно. Но отчего мне так не хочется прощаться?

– Мы вместе? – спросил я несмело.

– Да.