Нина Петровская – Sanctus Amor (страница 2)
– Слушай, – говорю я просто, – это ошибка. Ты не та – вот и все. Она могла бы иметь твое лицо, твои прекрасные глаза, твой нежный, умный лоб, но пришла все же не она, а ты.
Вот ты в час свидания аккуратно укладываешь вещи, а после спокойно спишь рядом с твоим мужем в вашей семейной спальне… А у той, которую я жду, не будет ничего, кроме любви, потому что ее душа от века отдана мне.
Она встает со ступенек. Маленькая. В белом платке.
– Да, – говорит она, гордо выпрямляясь, – ведь это один из наших обычных разговоров.
– Я должна бросить мужа, должна думать о тебе и день и ночь, до рассвета страдать у твоих окон… Что должна я делать еще?
Но ты забываешь, что кроме любви есть еще жизнь.
Слово «жизнь» она произносит, как угрозу. Ходит по дорожке. Глаза у нее, наверно, острые, холодные…
А впрочем, какое дело мне до ее глаз! Подходит близко. Берет мои руки.
– Тобой завладело безумие, – говорит она грустно. – Опомнись! Разве есть на свете такая любовь!
Боже мой! Я смеюсь, я точно пьян. А березы все думают свое, злое, беспощадное, упорное.
– Ну, довольно, – говорю я просто. – Я только не знаю, почему мы расстаемся именно сегодня, а не полгода назад и не в первый час первой встречи. Видит Бог, не знаю.
– Что ж, прощай, – говорит она оскорбленно. – Даже из любви к тебе я не перестану быть собой.
Протягиваю руку. Смотрю в лицо еще раз, с последней надеждой.
Нет! Не та.
Опять ночь. Но мне не заснуть. Только плотней застегну пальто и останусь на балконе.
Некоторое время борюсь с тяжелым оцепенением. Я совсем обессилен этой встречей. Но мне хорошо.
Никто не смотрит в лицо, никто не язвит обидой, не называет «безумным».
Я опять могу думать о чем хочу неспешными волнами набегающих мыслей.
… Она, та, которую жду я всю жизнь, – она придет!.. В эту ночь где-то далеко или близко она томится по мне, никнет, как бледный стебель без солнца.
Она придет, и жизнь тихо озарится изнутри.
Каждое мое слово вызовет глубокий гармонический отзвук в ее поющей душе, и мне не нужно будет кричать, как с глухими.
Может быть, она совсем близко, и только дни между нашей встречей… Или она далеко, на севере… У нее смуглое, словно изваянное из камня лицо, а в глазах цветет любовь и синяя глубь суровых фиордов.
Она придет! Она придет, – говорю я, прижимая к груди холодные руки. И плачу.
Ночь с извечной печалью прильнула к земле и шепчет черными губами: придет!.. после смерти.
Ложь
Кто ты? Я видел тебя два раза и не знаю, была ты или приснилась. Постой. Я вспоминаю. Мы стояли где-то наверху. Пахло влажной землей, над головами низко свешивались широкие вырезные листья. Непонятное и грубое шумело внизу. Белые столики рядами и отдельные у стен. Много чужих лиц. Я только сейчас их вспоминаю, а тогда мы не видали никого. Наклонились под листьями. Онемели. Близко.
Слышала, как у меня билось сердце? Светлым прозрачным вином наполнилось до краев и билось медленно, медленно – как перед смертью. Твое лицо у меня на плече. Чужое непонятно-прекрасное лицо. Волосы твои что-то пели, прикасаясь к щеке.
Что это? Откуда? «Не знаю… Это музыка». Слушаем бледные. Концы пальцев похолодели. «Где вы живете?»
Смятый белый листочек невинно прилег на отсыревший камень перил. От движенья карандаша протянулась тонкая незримая нить между двумя еще вчера далекими жизнями.
Напишете?
«Да».
Внизу фонарики. Белые, красные вздрагивают между ветвями. В прихожей шумно… Кто-то потерял калошу. Хлопают двери, врывается холодный белый пар. Бубенчики звенят у крыльца. Прощайте?..
«Нет, мы вместе».
Уже утро. Кто украл ночь? Будто не было ее. Только там под листьями чувствовали мы ее. Помнишь?
Не забыла, как ехали? Или это снилось под утро? – Светлое жемчужное небо, снег посинел. Белая скрипящая дорога. Бубенчики звенят точно вдали. Хочется лечь в мягкий синий снег. Широко открытыми глазами утонуть в светлеющем небе. Чтобы руки, твои поющие нежные руки, ласково легли на захолодевший лоб. Пусть, медленно изнемогая от радости, бьется сердце. Хочется тихой белой смерти под утренний звон колоколов.
У тебя печальные глаза. Кто ты? Почему ты так просто вошла в мою жизнь?
«Не надо спрашивать. Нужно покорно приближаться к любви. Мы так мало любим. Встречаемся и уходим, может быть, навсегда. Не хочется узнать, подойти; думаешь – успею. Посмотри мне в глаза. Вот так. Сегодня нас поцеловала судьба».
Едем почти молча. Держу твои руки. О чем-то простом и ясном рассказывают ласковые пальцы.
Зимний рассвет медленно преодолевает ночь. На мосту еще фонари горят, а сквозь высокие железные арки уже видны просветленные снежные дали.
Твое лицо бледно и серьезно. Тонкие серебряные лучи протянулись от него к сердцу.
И сердце бьется медленно-медленно, точно перед смертью.
Не помнишь, как мы расстались?.. У ворот дворник в мохнатой шубе – чудовище городских ночей. Где-то с острым звуком соскребают снег. Иду по белому пустынному двору. Была ты или только приснилась под утро?
День был длинен и грустен, о нем не стоит говорить.
Вечер. Я у тебя в незнакомой комнате. Морозной паутиной затянулось узкое окно.
Где-то далеко одинокий электрический фонарь. Тени пляшут на стекле.
Мы забыли, что это самая обыкновенная комната, с цифрой на дверях. Всем чужая. С постелью, где часто спят равнодушные приезжие люди. Самая обыкновенная комната – обои с цветочками, умывальник выкрашен желтой краской, на дверях номер – 139. На столе, на белой скатерти, тикают мои часы.
Сидим близко, тесно прижались. Медленно сливаются холодеющие губы. Хочется говорить шепотом.
– Ты отдалась бы мне радостно?
«Да».
– Ты ждала меня?
«Да».
– Ты моя?
«Да».
Постой. Тише. Слушай музыку. Вот звенящие волны отделяются от твоего тела. Рассказывают о тебе. Я знаю, ты близкая. Мы мало говорим, но посмотри, как свободно и легко ты прикоснулась к моему сердцу. Уедешь, а светлая солнечная полоса надолго протянется за тобой. Буду смотреть тебе вслед с тихой благодарностью.
Смотрим друг на друга строго, торжественно, точно даем большую клятву.
Уже поздно. Электрическая лампочка вспыхивает пронзительным светом. Поправляем белую сдернутую скатерть. Мы устали. Мы – как астры в тесной уборной после представления. Не хочется снимать пышных царственных мантий. А уже ждет опять знакомое платье, такое поношенное… Улыбаемся смущенно, грустно. Руки у меня дрожат. Опять оборвалась пуговица у пальто.
Последний раз смотрю на дверь – 139. Длинные, длинные ступени вниз…
У моих ворот тот же дворник в мохнатой шубе. Поднимаюсь по лестнице. Долго, долго снимаю пальто.
На столе остатки грустного ужина, потухший самовар. Жена сегодня не дождалась меня.
«Ты – вернулся?» – спрашивает она через стену.
Я не узнаю голоса. Но это она. Кто же еще! Все позади. Я вернулся! Сейчас, сейчас…
Раб
I