Нина Петрова – Преступления фашизма в годы Великой Отечественной войны. Знать и помнить (страница 144)
6 декабря. Ранним божьим утром началась бешеная стрельба со всех видов оружия, которая не прекратилась на протяжении всего дня. Русские наступают на 4 танковую дивизию, которая занимает деревню слева.
Наступление было отбито, но русские опять наступают. К вечеру шепчутся о том, что у нас не все в порядке. В самом деле, стреляют со всех сторон. Этот слух усилился, когда 4 танковая дивизия отошла.
Наши передовые части вынуждены были отойти, русские хотели их отрезать. Большое количество машин и орудий, а также танков было при этом потеряно.
Вечером пришел и для нас приказ о подготовке к отступлению. Все неисправные машины, которые не могут двигаться своим ходом, уничтожаются. Как видно, мы тоже должны убраться отсюда.
7 декабря. В 4.00 получили приказ на марш. Отступление проводится лихорадочно. Наши солдаты уже впадают в панику. Каждый хочет со своей машиной удрать, поэтому получается пробка. Бесконечное число войск проходит на ад. Видна тяжелая артиллерия, зенитные войска всех калибров, броневики, танки, пехотные полки, повозки и т. д. Путь отступления кажется опустошенным.
4 танковая дивизия очень рьяно выполняет приказ об уничтожении всего, что не может быть захвачено с собой. Полевые кухни, наполненные продуктами питания, дорогостоящие консервы взлетели на воздух. Тяжелые, совершенно новые грузовики, четырехосные броневики, большое количество машин и танков уничтожены. Миллионные ценности взлетели на воздух. Приказано также сжигать без остатка все оставленные нами населенные пункты. Вся местность вокруг Венева должна быть очищена и сожжена. Это самая жестокая из всех войн, которые когда-нибудь велись. Все гражданское население лишается крова и пищи и обрекается на замерзание и голод.
9 декабря. Когда мы утром встали, то убедились, что все войсковые части, которые здесь располагались, уже отошли.
Так как никто не может объяснить нам обстановку, то мы сочли самым целесообразным убраться отсюда.
Все возбуждены. Мой командир взвода кричит мне, чтобы я достал себе машину, так как русские наступают. Я опять вскочил в машину связи. Тем временем мы подожгли деревню. Наша рота прикрывает путь отхода 119 мотополка, который должен прорваться в другом направлении, так как предусмотренный маршрут занят русскими.
10 декабря. В 3.00 рота тронулась дальше. Мотоциклетно-стрелковый батальон сильно потрепан русскими. Мы отступаем все дальше[169]…
РГАСПИ. Ф. М-7. Оп. 1. Д. 6798. Л. 1–17.
Копия перевода с немецкого на русский язык.
№ 3
Свидетельства советских репатриантов
(по материалам пересыльного пункта ССП 17)
ДУБИНСКИЙ ИВАН ОНОПРИЕВИЧ
10.10.26 года Черниговской области Остерского р-на села Сорокишечи (украинец)
После смерти матери, которая скончалась в госпитале, оставив нас, 3-е детей. Мне было тогда в то время 15 лет. Немцы начали в нашем селе отправку в Германию на работу. Меня сразу же взяли на учет, а через 3 дня я оставлял свою семью, сестру 17 лет, брата 4-летнего. Тяжело было покидать родное село, в котором родился и прожил 15 лет, да еще постигло такое несчастье, смерть моей матери. Как я ни плакал, ни просился у немецких бандитов остаться дома, ничего не помогло, и под ихними карабинами пришлось со слезами уходить на биржу труда, даже не простившись с родной сестрой и маленьким братишкой. В городе Чернигове с биржи труда нас посадили в черные с решетками вагоны, которые тотчас же закрыли на тяжелые запоры. В вагонах помещалось 30 человек, ужасная духота, вонь от испарений, душа жаждала пить, но не так-то легко было достать каплю воды. При остановках мы выскакивали из вагонов, и все попадающиеся лужи, канавы, впредь наполненные грязной водой, становились сухими. Для всех, однако же, воды не хватало, и люди, истомленные от жажды и голода, снова садились в вагон, каждый боялся получить плетки от немецких палачей. Ехать пришлось 3 недели. Наконец приехали в Бреслау, в распределительный лагерь, где уже ходили и ожидали хозяева, каждый из них выбирал человека с силой, а я хотя и был молод еще, но меня тоже взял один хозяин, у которого я работал в коровнике, убирал за 90 коровами. Работа мне показалась каторжной работой, которой я никогда не исполнял дома, но что ж, получив несколько раз подзатыльника, я начал привыкать и к этой работе. Несколько дней спустя я заболел, и меня отвезли в госпиталь, из которого я вышел через месяц слабым и бессильным. Придя к своему хозяину, он уже не хотел меня больше принять, и я вынужден был пойти на пункт, откуда посылали на работы. С пункта меня направили к другому хозяину, у которого и пришлось мне испытать жестокую жизнь Германии. Каждый день побои старой немки, которая имела близкую связь с гестапо. Я не мог сказать ни единого слова против нее, потому что я знал: попасть в концентрационный лагерь – это значит смерть. Много знал я людей, которые каким-то чудом оттуда возвращались и рассказывали следующее: попавшие в гестапо сначала идут на допрос, потом их раздевают и начинают бить резиновыми шлангами, если один жандарм уставал, то его заменял другой, а другого третий, и, таким образом, били до тех пор, пока заключенный приходил в бессознание. После этого обливали холодной водой и бросали в цементные ямы, где заключенный пленник умирал с голоду и холоду. Вот этого я боялся. Я молодой, я хотел жить, я верил в свое освобождение. Слушая передачи по радио из Берлина, я слышал, как говорили о Москве, о Сталинграде, я слышал, как немцы проклинали большевиков, которые так крепко громят ихние войска и защищают свои родные города. А поэтому я ожидал каждую минуту, что наша Красная Армия скоро подойдет и к границам Германии. Но случилось совсем неожиданное: русские войска перешли уже немецкую границу и находились совсем недалеко от нас. Я еще больше начал прислушиваться к радио и еще больше начал озорничать перед моими хозяевами, которые дрожали при каждом выстреле, при каждом взрыве, а я веселился, смеялся над ними. Хозяин все чаще и чаще избивал меня, издевался, даже ночью заставлял работать, но не сломили молодое сердце, я дождался наконец своих братьев, которые меня освободили, а проклятого палача моего наказали по заслугам. А теперь я с радостью иду в ряды РККА и обещаю беспощадно добивать врага.
ТРОЯНОВА АЛЕКСАНДРА МЕФОДИЕВНА
26.6.25. г. р. (украинка)
В 1940 году я находилась под Доном на окопах, где вместе со своими подругами попала в окружение немцев. Я бежала тогда домой. Дома была мать и меньшая сестра. Пробыв дома, я узнала от матери, что всю молодежь немцы гоняют на работу, но я решила, нежели работать у немцев, лучше прятаться. В 1942 году немцы отступили, и в наше село зашли войска Красной Армии. Моя меньшая сестра при отходе наших войск также ушла с ними, а потом была послана в партизанский отряд, который находился в лесах Днепропетровска. Она часто заходила ночью домой и уходила снова на разведку в город. В первых числах мая месяца полиция узнала об этом, и доложили органам немецкого командования. Начались обыски, допросы, наконец, арестовали мать. Меня сильно избили розгами и отпустили домой. На следующий день я получила повестку о немедленной явке на биржу труда. В это день я не пошла, поскольку не на кого было бросить 4-летнего брата. Утром на следующий день полиция была уже у меня в доме. Меня снова избили и под автоматом повели на биржу труда. Больше домой я не возвратилась, в темных, с решетками вагонах нас угоняли в Германию. Душно и тесно было в наполненном до отказа вагоне, каждый хотел напиться, хотя каплю холодной воды, но воды не было, только по большим станциям давали по кружке черной несладкой немецкой кавы и по 300 гр. хлеба на день. Через 18 дней мы доехали до распределительного пункта, здесь также нас встретили такие же полицаи с палками. Пробыв 3 дня, меня взял хозяин на работу, где я работала в степи и дома. Поднималась всегда в 4 часа утра и ложилась в 11–12 часов ночи. Работа тяжелая, непосильная, вечные угрозы гестапо, вечные грубые оскорбления, побои отнимали здоровье и жизнь. Но пришло то жданное (т. е. ожидаемое. –
АНДОНЕВА АГАФИЯ ДАНИЛОВНА
1.14.26 г. р., из Ростовской обл. Чернышевского р-на совхоз отдел II (молдаванка)
Я молдаванка, проживала до 1940 года в Бессарабии, в конце 1940 года вместе с Красной Армией моя семья и я приехали в Россию, где и жили до 43 года, когда наша территория была оккупирована немцами, – для нас работы не было, а поэтому мы должны были ехать в Германию. Не приглашали нас по-человечески, а просто, как звери, бросались немецкие бандиты на девушек и под оружием сопровождали до биржи труда. До сих пор я еще не знаю, каким путем с окровавленной физиономией меня притащили на биржу труда. Подошли страшные немецкие вагоны, в которые в тот день же нас загнали, как животных, и состав отправился на страшный нам запад, от которого я так долго пряталась. В вагонах по 45 человек, не хватало места даже сесть как следует. Вагоны закрыты тяжелыми запорами. Первую неделю хлеба совершенно не давали, воды также не было. При остановках на больших станциях мы уже не просили кушать, а просили воды, но воды нигде достать нельзя было. Палачи немецкие ходили с нагайками и все кричали «шнель, шнель, лос, лос», что и можно было слышать только от них. Те, которые отставали от эшелона, были расстреляны сразу же на месте. Девушки падали, залитые кровью, а варвары смотрели и смеялись над ихней смертью. С каждым днем, с каждой ночью все меньше и меньше становилось людей в эшелоне. Через 3 недели мы доехали до города Шнайден-Мюль, здесь тотже режим, те же противные морды, те же нагайки нас встретили. Начался торг, через полчаса меня купил один хозяин и повез меня к себе в Белград. У него я работала в поле, а также исполняла всю домашнюю работу. Каждый день крик, на каждом месте подзатыльники. Как ненавидела я этого проклятого алкоголика, который беспрерывно пил, а потом заставлял меня работать втройне. Но вот пришел конец ихнему царству. Русские бойцы второй раз меня освободили: первый раз от румынских господ, а второй раз из германской каторги. Я молдаванка, но, пока будет биться сердце в моей груди, никогда не забуду родных русских братьев, которые возвратили меня снова к жизни. Сейчас еду на родину в Бессарабию и всем расскажу про эту «Славную Германию», как умирают в ней беспомощные люди, чтоб все слышали и знали и ненавидели немецких фашистов так, как ненавижу их я.