Нина Моисеева – Milagrito (страница 9)

— И я тебя», — сказала она. — А теперь догоняй!

И рванула вперёд, к горизонту, к синему цвету, к тому самому детству, где море рисовали самым красивым карандашом.

Ксюша рванула за ней.

Океан принял их обеих — и, кажется, наконец-то успокоился.

Ну вот, — подумал он. — Дождался.

Глава 4. Безмятежность

Безмятежность — это когда внутри наступает абсолютный штиль. Тишина становится такой глубокой и прозрачной, что сквозь неё начинает просачиваться свет. И в этой тишине ты вдруг замечаешь, как где-то в груди, у самого сердца, загорается тёплый лучик. Словно кто-то невидимый поймал солнечное детство и спрятал его в тебе — и теперь оно там тихонько играет.

Это те самые солнечные зайчики, что когда-то беззаботно прыгали по стенам от маминого зеркальца. Только теперь их зеркальце — твоя спокойная душа. Они никуда не убегают, а просто живут внутри, согревая изнутри. И улыбка рождается сама собой — не потому, что смешно, а потому что внутри поселилось маленькое, тёплое солнце. Просто так, без причины.

Вот в это состояние они и провалились — мягко, благодарно, без сопротивления.

Три дня девочки были просто в моменте. Отбросили всю взрослую шелуху — списки дел, чувство вины, вечную гонку за «успеть». Забыли женщин, которые знают сколько стоит молоко и когда заканчиваются уроки у детей. Тех, кто всегда помнит, кому купить подарок на день рождения и чьи носки валяются под диваном.

Они вернулись в фазу Девочек. Тех самых, которые умеют хохотать до колик в животе, нырять на перегонки, есть десерт перед обедом, надувать пузыри из жвачки, танцевать босиком, даже если никто не видит, и улыбаться просто так — невзначай, потому что светит солнце, потому что жизнь — это счастье.

В эфире для них звучал только один сигнал — РАЙ. Безмятежность, разлитая в воздухе, как утренняя дымка над океаном. Нежная, зыбкая, настоящая.

Утро — это был их личный ритуал.

Кофе на балконе, ленивый, сладкий, с молоком, которое здесь пахло иначе: карамелью и ванилью, будто коровы паслись на райских лугах. Они закидывали босые ноги на деревянную перекладину балкона, откидывались в плетёных креслах и просто были. Не читали новости, не листали ленту, не строили планы. Смотрели на океан, на буйство зелени, на небо, которое здесь никогда не бывает серым — и молчали. Или говорили ерунду. И это было главным достижением их отпуска.

А потом начиналась игра в почтальонов.

— Смотри, — Анна наводила телефон на чашку, за которой сияла бескрайняя бирюза. — Это пойдёт мужу. Пусть знает, какое у нас тут молоко вкусное.

— А я вот это отправлю, — Ксюша ловила в кадр вспышку бугенвиллеи на фоне пальмы. — Дочкам. Скажу, что здесь такие же розовые, только живые.

Они щёлкали всё подряд: океан на рассвете, когда он ещё сонный и перламутровый; пеликанов, пикирующих в воду за рыбой; тарелку с тако, от которого невозможно оторваться; свой собственный смех — в селфи, где носы обгорели, а волосы растрепаны ветром.

Отправляли в семейные чаты, родителям, даже свекровям — всем, кто остался там, в сером ноябре.

И оттуда, из Москвы, прилетали в ответ тёплые смайлики. Мужья ставили сердечки, дети отвечали эмодзи с пальмой, мамы писали «кушайте хорошо» и «не обгорите». Коротко, но так, что становилось тепло где-то под рёбрами. Они были далеко, но ниточка не рвалась. Просто стала тоньше и прозрачнее, как та самая утренняя дымка над океаном, которая тает с первыми лучами солнца.

Но когда солнце поднималось немного выше и начинало немного припекать, наступало время другого ритуала. Они шли к океану, как на свидание. Сбрасывали туники на белый песок и делали первые шаги в воду — осторожно, смакуя прохладу, которая после утреннего кофе казалась особенно живительной. А потом, когда тело привыкало, начиналось главное.

Они ныряли наперегонки, брызгались, хохотали, ловили ртом солёные брызги и чувствовали, как волны обнимают их так крепко и игриво, что хотелось визжать от восторга. И они визжали. Как девчонки. Как те, кто забыл о возрасте, статусе и обязательствах.

Океан принимал их без условий. Он не спрашивал, сколько им лет и есть ли у них дети. Он просто дарил себя — щедро, без остатка.

Анна умудрилась обгореть в первый же день, несмотря на фактор пятьдесят, и теперь ходила красная, гордая и с облезающим носом. Ксюша, к собственному удивлению, почти не обгорела — покрылась ровным, медовым загаром и чувствовала себя язычницей, вышедшей из морской пены.

Они были разными. Даже в этом. Но океан любил их обеих одинаково.

Ровно в полдень, когда солнце начинало припекать особенно нещадно, они выбирались из воды, накидывали лёгкие туники и шли к пляжному бару, где уже ждал Диего, инструктор по сальсе с ослепительной улыбкой и глазами цвета тёмного шоколада.

— Сеньориты готовы зажигать? — спрашивал он каждое утро, и они, краснея и смущаясь, кивали.

Уроки сальсы были отдельным аттракционом. Диего показывал движения, Анна пыталась их повторить, но вечно путала ноги, а Ксюша, на удивление, схватывала на лету, но стеснялась двигаться так откровенно, как требовал танец.

— Нет, нет, Ксения! — восклицал Диего. — Ты как будто вазу на голове несёшь! Расслабься! Сальса — это свобода! Это страсть! Это разговор тела с музыкой!

— Моё тело не разговаривает, — бормотала Ксюша. — Оно только мычит.

Анна хохотала до слёз, глядя на подругу. Но через полчаса, когда музыка заводила их, когда ритм проникал в кровь, они обе забывали о неловкости и просто танцевали. Плохо, неуклюже, но от души.

А потом, уставшие и счастливые, падали в шезлонги, заказывали по соку и смотрели, как другие туристы пытаются повторить их ошибки.

— Ксюх, — сказала однажды Анна. — Мы теперь почти местные. У нас есть инструктор по сальсе. Это же уровень!

— У нас есть Диего, — кивнула Ксюша. — И океан. И загар. И почти две недели впереди. Мы — королевы мира.

— Королевы мира, — согласилась Анна, поднимая бокал.

И они чокались под звуки сальсы, доносящейся из бара.

А после танцев и сока просыпался зверский аппетит. Самый настоящий, мексиканский — тот, что не спрашивает, а просто берёт своё. И они, как по команде, срывались с шезлонгов и бежали в ресторан — туда, где их уже ждали.

А еда была здесь отдельным праздником.

Не потому, что она была невероятно вкусной, хотя да, была. А потому что её готовили не они. Потому что после ужина не нужно было мыть посуду, складывать остатки в контейнеры и думать, чем кормить семью завтра. Здесь не было «завтра» — только «сейчас».

Они пробовали всё. На завтрак — чилакилес: хрустящие тортильи в томатном соусе, посыпанные сыром и кинзой. Анна сначала смотрела на это с подозрением:

— Ксюш, они вчерашние начос сюда накрошили?

А на третий день уже заказывала добавку. Ксюша влюбилась в уэвос ранчерос — яйца по-деревенски с острым соусом, от которого утром просыпались все рецепторы и немного — совесть.

В обед они честно пытались есть салаты, но мексиканская кухня не про салаты. Она про тако, пахнущие дымом и лаймом. Про кукурузные лепёшки с начинкой, которые хрустят, текут, пачкают пальцы и подбородок. Они брали тако аль пастор — с маринованной свининой, ананасом и луком, и Анна каждый раз восклицала:

— Боже, почему я не родилась мексиканкой?

Хрустящие тако, пахнущие дымом и лаймом. Сливочный гуакамоле, который они научились есть ложками, несмотря на укоризненные взгляды официантов. Креветки в чесночном соусе, такие маслянистые, что пальцы приходилось облизывать — и плевать на этикет.

Брали тако с кактусом — просто чтобы попробовать, просто чтобы потом сказать: «Мы ели кактус, представляешь?».

Кактус оказался кисловатым, чуть склизким, но удивительно свежим. Как сама Мексика.

На десерт — фланы и треси лечес. Воздушные бисквиты, пропитанные тремя видами молока, тающие на языке. Анна утверждала, что это лучший десерт в мире, пока на третий день не попробовала чуррос — хрустящие палочки в корице и сахаре, с густым горячим шоколадом для макания. После этого её лояльность раскололась.

— Я не могу выбирать, Ксюш, — говорила она, глядя на пустые тарелки. — Это как выбирать между детьми.

— У тебя мальчики, — напомнила Ксюша. — Они не обидятся.

— Мои мальчики обидятся на что угодно. Но чуррос… чуррос есть чуррос.

А к вечеру, когда солнце начинало золотить океан, наступало время самого коварного испытания — ужина. Потому что после обеда они торжественно клялись друг другу:

— Сегодня вечером — только салат. Лёгкий. Без хлеба. Мы же не хотим вернуться домой круглыми колобками? — сообщала Анна.

— Ну, мы же в отпуске, — честно отвечала Ксюша. — Похудеем дома. В Москве. Обязательно. С понедельника.

— Я ненавижу худеть, — вздыхала Анна. — Это такое унылое занятие.

— Вот именно. А здесь мы в отпуске. Что себе отказывать? Просто будем себя немного контролировать. — улыбалась Ксюша.

И когда они входили в ресторан и видели эти столы, ломящиеся от тако, кесадилий, мяса, запечённого с перцем, креветок в чесночном соусе, гуакамоле, от которого невозможно оторваться, и свежайших лепёшек, которые только и ждали, чтобы в них завернули всё это великолепие... клятвы забывались моментально.

— Мы будем есть мясо без хлеба, — решительно заявляла Анна, накладывая себе тако. — А лепёшки — это же не хлеб. Это лепёшки.

— Абсолютно другой продукт, — соглашалась Ксюша, протягивая руку за второй порцией.