Нина Моисеева – Milagrito (страница 6)
Тишину между ними нарушила Анна. Она не просто заговорила — она произнесла это, и слова её прозвучали тихо, но с такой непоколебимой силой, будто она нащупала фундамент вселенной.
— А помнишь наш первый «темаскаль»? Тот, домашний, в бане на даче у твоей тёти? Мы тогда тряслись от страха, что шагнём за грань, наделаем глупостей… А в итоге просидели до утра, смеялись до слёз и… нашли ответ на тот сложный вопрос. Просто он пришёл сам, из тишины и смеха. Мы тогда были какими-то… целыми. Не разделёнными на роли.
Ксюша улыбнулась, и её улыбка была тёплой, как то утреннее солнце после той самой бани.
— Помню. И помню, как мы потом, держась за руки, прыгали в ледяную реку. И не было страха. Было чувство, что мы… непобедимы. Что вместе мы — какая-то невероятная сила.
Анна посмотрела на неё, и в её карих глазах вспыхнули искры того самого, давнего бесстрашия.
— Вот и сейчас. Весь мир — на наших ладонях. Мы сами решаем, куда повернуть. Ритуал ли это, гора ли, океан… Это не побег, Ксюш. Это — возвращение. К той самой, самой первой версии нас — бесшабашной, любопытной и бесконечно сильной, когда мы рядом.
Они сидели, опьянённые не столько вермутом, сколько этой внезапно обретённой верой в собственное всемогущество. Мир вокруг — аэропорт, строгие лица, графики — казался теперь просто декорацией, картонными кулисами их личной, великой пьесы. Они были не просто подругами. Они были соавторами судьбы, алхимиками, способными превратить любой страх в опыт, а любой риск — в восхождение.
И когда голос диктора объявил их рейс, они встали синхронно, без обычной суеты. Их движения были плавными и уверенными. Они взяли сумки и пошли к гейту, и в их походке была не просто решимость путешественниц. В ней была лёгкость богинь, наконец-то вспомнивших о своей силе.
— Кстати, — бросила Анна уже у турникета, оборачиваясь к Ксюше с лукавым прищуром. — Правило номер два мы так и не обсудили.
— О, это святое, — Ксюша картинно закатила глаза, но губы её уже расплывались в улыбку. — Если с нами в самолёте рядом окажется мужчина…
— …значит, вселенная даёт зелёный свет! — подхватила Анна, и в её голосе запрыгали чертики. — И мы имеем полное право хотя бы зафлиртовать. В конце концов, это же не измена, это… туристический этикет!
— Международный протокол, — кивнула Ксюша с деланой серьёзностью. — Мы его не придумывали. Мы его просто соблюдаем.
— А кто мы такие, чтобы нарушать традиции?
Они рассмеялись и ступили в рукав, ведущий в самолёт. Их голоса ещё звенели в стерильном воздухе аэропорта, но сами они уже были в пути. Туда, где их ждали древние камни, бирюзовая вода и, возможно, тот самый мужчина, которого вселенная уже подбирала для них где-то над Атлантикой.
Всё только начиналось. А они верили: с каким настроем ступишь на борт — такую судьбу и пронесёшь через облака. Они ступили с улыбкой. И самолёт, словно выдохнув, послушно взмыл в ноябрьское небо.
Глава 3. No alko
Они взлетали в Москве, когда город уже укутывался в сырую, промозглую темень. Ноябрьское небо над Шереметьево было низким, давящим, цвета застиранной простыни. Самолёт пробивал его долго, с натугой, и Ксюша, прильнув к иллюминатору, видела только серую вату, в которой бесследно тонули крылья.
Она заснула под тихий гул турбин, уткнувшись лбом в прохладный пластик иллюминатора. Москва осталась где-то там, за слоем ватных облаков, — серая, усталая, выдохшаяся. Ксюша провалилась в сон легко, как падают в воду, даже не заметив границы.
А проснулась от света, который куда-то звал. Тёплый, искрящийся, живой — он лился сквозь стекло, скользил по её лицу, касался закрытых век с такой нежностью, будто проверял: ты здесь? ты уже готова?
И Ксюше на миг показалось, что это не просто утреннее солнце где-то над Атлантикой. Это рука. Огромная, бережная, бесконечно терпеливая рука, протянутая сквозь облака, сквозь километры высоты, сквозь годы усталости и немоты. Она не торопила, не дёргала. Она просто лежала на её лице — тёплая, живая, зовущая — и ждала, когда Ксюша сама откроет глаза и шагнёт в этот свет.
«Ты помнишь, какой ты была?» — беззвучно спросила эта рука.
Ксюша не ответила. Она просто открыла глаза.
И самолёт проваливался в бирюзу. Бирюза была повсюду: слева, справа, до самого горизонта, и синева его дышала, переливалась, жила своей, непостижимо древней жизнью. Аквамарин у берега сгущался в кобальт, кобальт уходил в густой, почти чернильный ультрамарин, и по всей этой бескрайней глади, как по натянутой шёлковой ткани, бежали серебряные живые складки.
— Анют, — выдохнула Ксюша и толкнула подругу в плечо. — Анют, проснись. Мы прилетели в открытку.
Голос её дрогнул. Потому что никакая открытка не смогла бы вместить это небо, это море, этот свет, который всё ещё лежал на её щеке, как рука Бога.
Анюта открыла один глаз, потом второй. Посмотрела в иллюминатор. И выдала ёмкое, совершенно неполиткорректное междометие, за которое в приличном обществе принято краснеть.
— Язык! — машинально одёрнула Ксюша, но удержать улыбку не смогла.
— Да какой язык, ты посмотри! — Анна прилипла к стеклу, расплющив нос. — Это же… это же акварель, Ксюш! Настоящая! А я думала, в «Инстаграме» фотошопят!
Она говорила и смеялась. И Ксюша смеялась вместе с ней.
Но где-то глубоко внутри, под рёбрами, всё ещё пульсировало то первое, бессловесное прикосновение.
«Ты помнишь, какой ты была?»
— Кажется, — тихо сказала она, глядя в иллюминатор, — я начинаю вспоминать.
Рукав пристыковался с мягким, почти сонным толчком. Пассажиры зашевелились, защёлкали ремнями, зашуршали пакетами — привычная суета, от которой за двенадцать часов полёта уже успеваешь устать. Анна потянулась, хрустнув позвонками, и сняла с шеи дорожную подушку.
— Ну что, мексиканка, — шепнула она, — готова к приключениям?
Ксюша не ответила. Она смотрела на дверь, которая ещё не открылась, и вдруг поймала себя на мысли, что боится. Не самолёта, не перелёта, а того, что будет за этой дверью. Что Мексика окажется слишком красивой. Или недостаточно. Что обещание, которое она носила в себе все эти недели, рассыплется при первом столкновении с реальностью.
— Готова, — сказала она тихо. — Я просто… хочу, чтобы это было по-настоящему.
— Будет, — Анна взяла её за руку. — Там, знаешь, самое интересное всегда по-настоящему.
Дверь открылась. И ударил воздух.
Плотный, влажный, настоянный на соли, цветах, выхлопных газах и какой-то сладковатой, почти приторной прели — так пахнет сама жизнь, когда ей жарко. Анна вдохнула и закашлялась. Ксюша просто замерла, чувствуя, как этот воздух заполняет лёгкие, вытесняя оттуда московскую пыль, метро, бесконечные списки дел и обязательств, вытесняя всё, чем она была ещё двенадцать часов назад.
— Боже, — выдохнула она. — Здесь можно дышать.
— Ага, — Анна сморщилась, увидев пакет со своей дублёнкой — Я сейчас эту шубу возьму и сожгу. Прямо здесь. Пусть в багажном отделении живёт, как музейный экспонат. «Пальто московское, эпоха застоя».
— Не сожжёшь, — Ксюша покачала головой, но улыбнулась. — В ней же дети.
— Нет. — Анна вдруг остановилась посреди коридора, повернулась к ней, и в её глазах мелькнуло что-то острое, почти испуганное. — В этом отпуске нет детей. Нет мужей. Нет работы. Есть только ты, я и четырнадцать дней, о которых мы будем вспоминать до самой старости. Договорились?
Ксюша посмотрела на неё. На эту смешную, взъерошенную женщину, с пакетом в одной руке и паспортом в другой, с сияющими, как у ребёнка в новогоднюю ночь, глазами. И вдруг поняла: она права. Здесь, в этом воздухе, под этим солнцем (солнце! за стеклом! в ноябре!), они не мамы, не жёны, не сотрудники. Они просто Анюта и Ксюша. Две девчонки, которые давно сидели в офисе МТС и мечтали о том дне, когда смогут вот так — взять и улететь.
— Договорились, — кивнула она. — Жги дублёнку.
Анна засмеялась, оставив пакет при себе, и они пошли дальше — лёгкие, освободившиеся, оставляя за спиной куски московской осени, как змеи оставляют старую кожу.
Зона получения багажа встретила их гулом кондиционеров и испанской речью, которая лилась из динамиков, как песня. Анна тут же вцепилась в Ксюшин локоть:
— Слушай! Они говорят на настоящем испанском!
— А на каком ещё они должны говорить? — усмехнулась Ксюша.
— Ну не знаю… на туристическом! А это… это же как в кино! Como se llama, блин, amigo!
— Ты сейчас сказала «как тебя зовут, друг». Это не универсальная фраза.
— Но они же поймут?
— Они поймут, что ты очень хочешь дружить.
— А я и хочу! — Анна широко улыбнулась пожилому мексиканцу, который ждал свой чемодан рядом с ними. Тот растерянно улыбнулся в ответ. — Видишь? Уже дружим!
Ксюша закатила глаза, но удержать улыбку не смогла.
Она вдруг поймала себя на том, что улыбается здесь просто так. Без повода. Без причины. Просто потому, что воздух другой. Потому что свет льётся с потолка, но кажется, будто он всё равно от солнца. Потому что рядом — Анна, и они снова, спустя столько лет, убегают.
Их чемоданы выплыли из чрева транспортёра синхронно, словно тоже договорились встретиться здесь, в этой новой жизни. Анна подхватила свой, Ксюша — свой, и они двинулись к выходу — к стеклянным дверям — к настоящему.