Нина Кислицына – Непокорная (страница 15)

Они лежали, не разнимая объятий, пока дыхание не выровнялось.

Дождь за окном стихал, превращаясь в ровный шелест. Мартин

перекатился на бок, увлекая её за собой, и Дейли легла головой ему

на грудь, слушая, как под ухом бьётся его сердце — уже спокойнее, ровнее.

— Я всё-таки испортил, — сказал он тихо, целуя её в макушку.

— Что именно?

— Собирался быть терпеливым. Ждать. А вместо этого…

— Я сама сказала «да».

— Всё равно. Я обещал себе не торопиться.

Дейли приподнялась на локте и посмотрела на него. В свете

гаснущего города лицо его было расслабленным, почти

беззащитным, и она впервые видела его таким — без маски, без

26

усмешки, просто мужчину, который лежит рядом с ней и не знает, что будет дальше.

— Знаешь, что я поняла за эти недели? — сказала она.

— Что?

— Что ты умеешь быть разным. Наглым, злым, нежным. Но вот

таким, как сейчас, — ты мне нравишься больше всего.

Он улыбнулся, не открывая глаз.

— Запомню.

— Только не вздумай зазнаться.

— Поздно.

Она легла обратно, и он накрыл её одеялом, притянул к себе, закинув руку ей на талию. За окном догорали огни, город затихал, и

Дейли, засыпая в чужой постели, впервые за долгое время не

чувствовала себя одинокой.

Ей было страшно. Но этот страх был тёплым, как вода, в которую

входишь, уже зная, что не утонешь.

Проснулась она от запаха кофе.

Первые секунды Дейли не понимала, где находится. Потолок был

чужой, высокий, с серой тенью от незнакомой люстры; окна во всю

стену тонули в молочном утреннем свете, и где-то за ними, едва

слышно, шумел проснувшийся город. Она лежала в огромной

постели, в коконе из сбитых простыней, и всё тело её ныло —

приятно, сладко, как после долгого бега.

Рядом никого не было. Но подушка с другой стороны хранила

вмятину от его головы, и на ней, свернувшись, лежала её заколка.

Дейли села, прижимая одеяло к груди, и огляделась. Вчерашняя

квартира, которую она видела только в полутьме, оказалась ещё

больше, чем ей помнилось: светлая, почти пустая, с дорогой

мебелью, к которой никто не прикасался, и с этим панорамным

окном, за которым внизу, как на ладони, лежал весь город. Всё

здесь было не его — слишком правильное, слишком новое. Дейли

вдруг ясно поняла, что Мартин не живёт в этой квартире, а только

ночует в ней.

На кухне что-то звякнуло. Она натянула его футболку, валявшуюся на

полу, — белую, мягкую, пахнущую им и вчерашним дождём, — и на

цыпочках вышла в коридор.

Мартин стоял у плиты, спиной к ней, в одних домашних штанах, и

варил кофе в маленькой турке. Свет из окна ложился на его голую

27

спину, на лопатки, на ещё не просохшие после душа волосы. Дейли

замерла в дверях, прислонившись к косяку, и смотрела на него, не

решаясь выдать своё присутствие. В этом было что-то до

невозможности интимное — простое, будничное, чего она не ждала

после вчерашнего.

— Я знаю, что ты стоишь там, — сказал он, не оборачиваясь.

— Как?

— Чувствую. И ещё ты дышишь, как человек, который решает, сбежать ему или остаться.

Дейли усмехнулась и вошла.

— А я решаю?

— Решала. Секунду. Потом осталась.

Он повернулся, и улыбка его медленно сползла, когда он увидел её

— босую, в его футболке, доходившей ей до середины бедра, со

спутанными волосами и заспанным лицом. Он смотрел на неё так, как не смотрел вчера даже в самый жаркий момент, — растерянно, почти благоговейно.

— Что? — спросила она, смутившись.