Нина Кислицына – Мой любимый враг (страница 3)

— Зачем тебе было вообще влезать? — голос у неё сел.

— Потому что ты не заслужила узнать это в день свадьбы. Или после.

— А заслужила что? Ненавидеть тебя три месяца?

— Это проще, чем ненавидеть Павла, — сказал он тихо. — И ты это знаешь.

Эмми смотрела на него, и в груди медленно, как лёд по реке, расходилась злость — но уже не на него. На Павла, который оставил её собирать осколки чужого вранья. На Катю, которая улыбалась ей каждое утро. На саму себя, потому что где-то под рёбрами она всё это время, оказывается, знала. Знала, что Павел отводил глаза, когда речь заходила о Кате. Знала, что записка была слишком гладкой, слишком удобной.

— Почему ты не рассказал мне сразу? — спросила она.

— Потому что ты бы не поверила. Ты бы осталась с ним. А он бы сделал это снова.

— Это не тебе решать.

— Знаю. — Он поднял на неё глаза. — Поэтому я и молчал. Потому что любое моё слово в ту неделю было бы против меня. Я друг жениха, а не твой. Я влюблён в тебя. Всё, что я бы сказал, выглядело бы как подстава. Вентиляция смолкла на секунду, и в тишине последняя фраза повисла, как приговор, который он выносил сам себе. Эмми сделала шаг назад. Уперлась поясницей в барную стойку.

— Ты влюблён в меня, — повторила она. Не вопрос.

— Давно. Ты не замечала, и это было удобно всем, кроме меня.

— Поэтому ты разрушил мою свадьбу.

— Я не разрушал. Я снял тебя с дороги, по которой ты бы уехала не в ту жизнь.

Эмми рассмеялась — коротко, зло, без веселья.

9

— Красиво говоришь. Как всегда. Только от этого не легче, Филипп.

— А я и не обещал, что будет легко.

Он встал с табурета, подошёл к ней — не вплотную, но так, что она почувствовала исходящее от него тепло и запах кофе. Неон дрожал на его скулах.

— Я устал ждать, Эмми. Три года смотрю, как ты выбираешь не меня.

Сначала не замечала, потом ненавидела — но хоть что-то. Хоть какое-то чувство. И сегодня я решил: либо ты узнаёшь правду и решишь сама, либо я закрываю эту историю.

— Закрываешь как? — голос её дрогнул.

— Отпускаю. Тебя, и всё, что с тобой связано.

Он сказал это спокойно, и от этого спокойствия Эмми стало страшнее, чем от любого крика. Она смотрела в его лицо и впервые за три месяца не знала, что ответить. Вся её месть, все её планы — всё рассыпалось, как битое стекло, под ноги. Она взяла со стойки чашку с остывшим кофе, сделала глоток. Горько.

— Мне нужно время, — сказала она.

— У тебя его сколько угодно.

— Нет. Не сколько угодно. Ты только что сказал, что отпускаешь.

— Сказал. — Он не отвёл глаз. — Но я не обещал, что перестану на тебя смотреть.

Эмми поставила чашку. Сумка соскользнула с плеча, она поймала её у самого пола, выпрямилась. Ей хотелось ударить его, или уйти, или остаться — и все три желания разом были такими сильными, что она замерла между ними, как между тремя стенами.

— Открой дверь, — сказала она.

Филипп прошёл к двери, отпер. Дверь распахнулась, впустив в клуб прохладный ночной воздух и дальний звук чьей-то магнитолы.

— Эмми, — окликнул он, когда она переступила порог.

Она обернулась.

— Павел не стоил тебя. Ни одного твоего утра.

Она ничего не ответила. Вышла на тротуар, и неон лёг ей на спину, и она пошла через площадь, не оглядываясь, хотя спиной чувствовала, что он стоит в дверях и смотрит.Она не спала до утра. Правда оказалась не такой, какой она её ждала. Эмми лежала на спине, смотрела, как по потолку ползёт розовая полоса от вывески напротив, и прокручивала в голове одно и то же: Павел и Катя. Катя и Павел. Её собственная свадьба, которая оказалась декорацией, и

10

человек, который снял эту декорацию, чтобы она не въехала в неё лбом. Обиднее всего было не то, что её предали. Обиднее всего было, что за три месяца она ни разу не усомнилась в той записке. Утром она открыла салон как обычно. Ася встретила её у двери со стаканчиком кофе и вопросом во взгляде.

— Расскажешь?

— Позже, — сказала Эмми.

— Ты хоть спала?

— Нет.

— Так. Ясно. — Ася сунула ей в руку ключи и повела к зеркалу. — Садись. Ты на себя не похожа, а у нас в одиннадцать невеста с мамой.

Эмми села в кресло и позволила Асе собрать ей волосы в хвост, подкрасить тени, замазать тёмные круги под глазами. Из зеркала на неё смотрела женщина, которая три месяца жила на одной злости, а теперь злости не стало — и вместо неё образовалась пустота, в которой эхом гудели слова Филиппа: «Павел не стоил тебя». Она запретила себе о нём думать. Получилось плохо. Дни потекли ровно, как всегда в июне: клиенты, записи, жара, запах лип в открытую форточку. Филипп не писал и не приходил. Эмми ловила себя на том, что смотрит на дверь каждый раз, когда звенит колокольчик, и злилась на себя за это. Он сказал, что отпускает, — и отпустил, как обещал. И от этого было хуже, чем от его сообщений.

В пятницу вечером Рита ворвалась в салон перед закрытием, раскрасневшаяся, с мокрыми от духоты висками.

— Всё, я решила. Едем в «Восход». Сегодня у них вечеринка, пригласили всех, кто хоть раз стригся в «Лаванде». Поговаривают, твой. . этот, в общем, закрыл клуб для своих. Только по приглашениям.

— Мне не приходило приглашение, — сказала Эмми, не оборачиваясь от раковины.

— Мне пришло. На двоих. — Рита помахала телефоном. — Поехали, ну. Сколько можно хоронить себя в этих стенах. Выйдешь, выпьешь, посмотришь на людей.

— Не хочу.

— Врёшь. Ты целыми днями смотришь на его вывеску.

11

Эмми повернулась, вытерла руки. Ася стояла у двери и молча кивала, как сообщница.

— Только на час, — сдалась Эмми. — И мы уходим, как только я скажу.

— Замётано! — Рита уже тащила её в подсобку переодеваться.

Через час они стояли у входа в «Восход». Неон горел ярче обычного, на тротуаре толпился народ, охранник сверял имена по списку на планшете. Рита назвала свою фамилию, их пропустили. Внутри было темно, тесно и громко: бил бас, по стенам полз дым, бармены работали в четыре руки. Эмми вдохнула этот воздух и на секунду вернулась на два года назад — туда, где всё ещё было цело. Она взяла у бармена что-то с джином и лаймом, отошла к стене. Рита тут же растворилась в толпе, нашла знакомых. Эмми смотрела на танцпол и думала о том, что он наверняка где-то здесь — наблюдает за залом с балкона или из-за стойки, как всегда.

— Скучаешь?

Парень возник рядом как из-под пола: высокий, в светлой рубашке, с улыбкой, которую Эмми не могла назвать приятной. От него пахло одеколоном, слишком сладким для этого зала.

— Нет. Просто стою, — сказала она и отвернулась.

Он не ушёл. Подвинулся ближе, поставил руку на стену рядом с её головой, загородив выход.

— А я вот не скучаю. Но с тобой было бы веселее. Ты одна?

— Мне это неинтересно.

— А что тебе интересно? — Он наклонился, и Эмми почувствовала его дыхание у виска, сладкое от коктейля. — Я умею быть убедительным.

Она отодвинулась, но стена была за спиной, а он стоял слишком близко. В зале орала музыка, и никто вокруг не смотрел в их сторону.

— Отойди, — сказала она, повысив голос.

— Да ладно тебе, я же по-хорошему.

Он взял её за запястье — не больно, но крепко, так, что рука не вырывалась. Эмми рванула в сторону, локтем врезалась в стену. Страха ещё не было, только холодная, стремительная ясность: сейчас она ударит его коленом, и плевать, чей это клуб.

— Убери руку.