Нина Кислицына – Мой любимый враг (страница 5)

15

— Не знаю, — прошептала она. — Может быть, поцеловать тебя.

Может быть, уйти.

— А если и то, и другое?

— Нельзя и то, и другое.

— Можно. Поцелуй меня. А потом реши, уходить или нет.

Она смотрела в его глаза — тёмные, спокойные, без той усмешки, с которой он пришёл к ней в салон. Он не двигался, ждал. Не давил. И оттого, что он не давил, хотелось не уходить. Эмми подалась вперёд, поставила бокал на столик, не глядя, — стекло звякнуло о столешницу. Потом повернулась к нему, взяла его за ворот рубашки, как будто хотела удержать, и поцеловала. Губы у него оказались тёплыми, с лёгким привкусом кофе и чего-то ещё — его собственного, того, что она чувствовала, когда стригла его утром. Он ответил не сразу — сначала замер, будто давая ей право передумать, а потом притянул её к себе, одну ладонь положил ей на затылок, другую — на поясницу. Поцелуй вышел не злой и не торопливый, а такой, будто они оба долго шли к нему через три месяца ненависти и наконец дошли. Когда они оторвались друг от друга, Эмми не открывала глаза. Лоб её упирался в его лоб. Дыхание сбилось.

— Ну вот, — сказал он севшим голосом. — Теперь решай.

Она открыла глаза. В полумраке его лицо было совсем близко — она видела каждую ресницу, лёгкую тень щетины, припухшие от поцелуя губы.

— Я никуда не пойду, — сказала она.

— Уверена?

— Нет. Но я устала быть уверенной. Всю жизнь была уверена — и посмотри, куда это меня привело.

Он улыбнулся — не победно, а мягко, уголком рта, и убрал ладонь с её затылка, чтобы заправить ей за ухо выбившуюся прядь.

— Тогда побудь здесь. Только ты и я. Без города, без Павла, без твоей мести и моих трёх лет.

— А они никуда не денутся, — сказала она.

— Денутся. Завтра. А сегодня есть только эта ночь.

Он встал, протянул ей руку. Эмми вложила ладонь в его — тёплую, крепкую — и поднялась. Они стояли у окна, и розовый неон ложился на них обоих, и внизу шумела вечеринка, которой до них не было никакого дела.

16

— Куда? — спросила она.

— У меня есть кабинет. Там тише.

Он повёл её вниз по лестнице, но не в зал, а в боковой коридор, мимо служебной двери. Ключ повернулся в замке, дверь закрылась, отрезав музыку, как ножом. В кабинете было прохладно и полутемно: письменный стол у стены, кожаный диван, жалюзи, сквозь которые на пол падали полосы неонового света. Пахло бумагой, его одеколоном и немного кожей. Филипп не включал верхний свет — только настольную лампу, которая залила комнату тёплым жёлтым. Эмми стояла посреди кабинета и смотрела, как он подходит к ней.

— Ты часто приводишь сюда девушек? — спросила она, чтобы хоть чем-то заполнить тишину.

— Никогда.

— Врёшь.

— Вру, — легко согласился он. — Одну приводил. Она меня тогда постригла и пообещала сжечь мой клуб.

Эмми рассмеялась — негромко, почти с облегчением. Он подошёл вплотную, взял её лицо в ладони, большими пальцами провёл по скулам.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Это от джина.

— От джина так не дрожат.

Он наклонился и поцеловал её снова — медленнее, глубже, и на этот раз в поцелуе не было вопроса. Его руки спустились ей на талию, притянули ближе. Эмми обвила его шею, чувствуя под пальцами короткие волосы на затылке — ту самую стрижку, которую она делала ему, злясь на каждое касание. Теперь она не злилась. Его ладони легли ей на спину, нащупали застёжку платья под лопатками и остановились.

— Можно? — спросил он, отстранившись ровно настолько, чтобы видеть её лицо.

— Да.

Молния пошла вниз с тихим, сухим звуком. Эмми почувствовала, как прохладный воздух из-под жалюзи коснулся разгорячённой кожи. Платье сползло с плеч, задержалось на локтях, потом упало к ногам, и она осталась в тонком белье, в жёлтом свете лампы, под его взглядом. Филипп не торопился. Он смотрел на неё так, как смотрел тогда, два года назад, на дне рождения Павла, — но теперь Эмми не отводила глаз и не убеждала себя, что ей показалось.

— Ты красивая, — сказал он негромко. — Я всегда боялся, что ты это знаешь, и всё равно каждый раз хотел тебе сказать.

— Скажи ещё.

— Ты красивая. И ты злилась на меня так, что я просыпался от этой злости по ночам.

Эмми шагнула к нему, расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки, потом вторую, третью — не отрывая от него взгляда. Он дал ей это сделать. Рубашка распахнулась, открыв грудь — узкую, с тёмными сосками, с тенью ключиц, по которым Эмми провела кончиками пальцев, будто снимая мерку.

— А теперь? — спросила она.

— Теперь я боюсь, что проснусь.

Она стянула рубашку с его плеч, провела ладонями по его груди вниз, к ремню. Он перехватил её руки, поднёс к губам, поцеловал костяшки — по очереди, не спеша.

— Не здесь, — сказал он. — На диван.

Он отвёл её за руку, усадил, сам опустился перед ней на колени. Снял с неё босоножки, одну за другой, поставил их у дивана. Потом положил ладони ей на колени и развёл их, мягко, но настойчиво, и поцеловал внутреннюю сторону бедра — выше колена, где кожа была тонкой и горячей. Эмми втянула воздух. Пальцы её вцепились в край дивана.

— Филипп. .

— Что?

— Я три месяца хотела тебя ненавидеть. А получается, хотела вот этого.

Он поднял голову, посмотрел на неё снизу. В жёлтом свете глаза у него были почти чёрные.

— Я тебя никуда не тороплю, — сказал он. — Скажешь — остановлюсь.

— Не смей останавливаться.

Он улыбнулся уголком рта и снова наклонился к ней. Поцеловал выше, ещё выше, стянул с неё трусики — она приподнялась, помогая.

18

Прохлада тронула влажную, разгорячённую кожу, и Эмми зажмурилась. Он целовал её долго, размеренно, прижимая её бёдра к себе, пока она не выгнулась на диване, запустив пальцы ему в волосы — в ту самую короткую стрижку. Дыхание её стало рваным, из горла вырывались тихие, почти беззвучные стоны. — Иди сюда, — выдохнула она, потянув его вверх. Он поднялся, навис над ней, расстегнул ремень, освободился от брюк. Эмми подалась навстречу, обняла его за шею, притянула к себе. Кожа к коже — горячо, тесно, и где-то под лопатками у неё всё дрожало, как натянутый провод. Он вошёл в неё медленно, и она ахнула ему в губы, вцепилась ногтями в его плечи. Он замер на секунду, давая привыкнуть, глядя ей в глаза.

— Тише, — прошептал он. — Тише. Я держу тебя.

— Я не хочу тише.

Она сама подалась ему навстречу, и он начал двигаться — сперва медленно, глубоко, потом быстрее, ловя её ритм. Диван скрипел под ними, лампа бросала на стену два сплетённых силуэта. Эмми запрокинула голову, губы её раскрылись, дыхание сбивалось в короткие всхлипы. Он целовал её шею, ключицы, грудь — там, где кожа была влажной от пота, — и что-то шептал, но слов она уже не разбирала, только его голос, низкий, с хрипотцой. Всё, что было между ними, — ненависть, месть, три месяца молчания, чужая свадьба и чужая ложь — сжалось в одну точку и рассыпалось. Остался только он, внутри неё, и её пальцы на его затылке, и жар, поднимающийся снизу, к горлу, к вискам. Она вскрикнула, когда волна накрыла её, — коротко, сдавленно, уткнувшись лицом ему в плечо. Тело её выгнулось дугой, ноги сжались вокруг его бёдер. Он почувствовал это, ускорился, и через несколько толчков замер сам, низко застонав ей в волосы. Потом была тишина — только дыхание двоих и далёкий, глухой пульс баса за закрытой дверью. Филипп не отстранялся. Он перекатился на бок, увлекая её за собой, чтобы не давить. Диван был узким, и Эмми пришлось лечь вплотную, положив голову ему на грудь. Его сердце колотилось под её ухом — быстро, сильно.

— Ты как? — спросил он, гладя её по спине.

19

— Не знаю, — честно ответила она. — Как будто заново родилась и сразу же разбилась.

— Это хорошо или плохо?

— Это просто правда.

Он поцеловал её в макушку. В кабинете пахло ими — разгорячёнными телами, его одеколоном, кожей дивана. Неон с улицы просачивался сквозь жалюзи тонкими розовыми полосами, ложился на её бедро, на его руку, обнимавшую её. Эмми лежала и слушала, как за окном затихает город. Она знала, что завтра всё вернётся: Ася с вопросами, Рита с новостями, Павел, о котором придётся кому-то рассказать, и весь этот маленький город, где от них ничего не скроешь. Но сейчас, в эту минуту, на этом узком диване, ей было впервые за долгое время спокойно.

— Останься до утра, — сказал он тихо.

— А клуб?

— Клуб подождёт. Я закрою его сам, когда народ разойдётся.

— А если кто-то увидит, что я выхожу отсюда утром?

— Пусть видят. — Он погладил её по плечу. — Я устал прятаться, Эмми. И тебе больше не нужно.