Нина Кислицына – Мой любимый враг (страница 1)

Нина Кислицына

Мой любимый враг

Глава

ГЛАВА 1

Июнь в этом городе начинался с запаха лип, липнущего к асфальту, и с того, что в «Лаванде» к одиннадцати утра не оставалось ни одного свободного кресла. Эмми стояла за стойкой, перебирала записи на завтра и краем глаза следила, как Ася вытягивает клиентке прядь через фольгу. Кондиционер гудел на пределе, пахло краской и озоном. Телефон завибрировал. Эмми глянула на экран и смахнула сообщение не читая. Потом ещё одно. Потом третье.

— Опять он? — спросила Ася, не оборачиваясь.

— Угадала.

— Вычеркни его из жизни.

— Не могу. Я должна ему.

Эмми развернула кресло к зеркалу и улыбнулась женщине с фольгой на голове — ровно настолько, насколько требовалось, чтобы та не заметила, как у хозяйки салона поджаты губы. Она сама не понимала, чего в ней больше: злости на Филиппа или усталости от собственной злости.

Три месяца назад она должна была выйти замуж. Три месяца назад, за неделю до свадьбы, Филипп Волков — хозяин клуба «Восход», лучший друг её жениха и человек, которого она знала с детства, — сказал Павлу что-то такое, после чего Павел собрал вещи и уехал, оставив на столе кольцо и записку: «Прости. Так будет честнее». Что именно сказал Филипп, Эмми так и не выяснила. Павел сменил номер. Филипп молчал, как камень. А через месяц после отъезда Павла в городе заговорили, что «Восход» теперь принадлежит одному Филиппу — выкупил долю у бывшего друга. Эмми считала это предательством, приправленным наживой. Она отомстила ему так, как умеют мстить в маленьком городе: тихо и в самое сердце бизнеса. Увела у «Восхода» свадебный банкет на тридцать персон — невеста оказалась её постоянной клиенткой. Переманила диджея, который вёл у него пятничные вечера. Шепнула налоговой в нужное ухо — и в клубе неделю стоял с проверкой. Ничего серьёзного, царапины. Но Филипп знал, чьих это рук дело, и каждый раз, когда они сталкивались — на заправке, в супермаркете, у дверей городской администрации, — смотрел на неё так, будто между ними ничего и не было.

1

А между ними, по правде говоря, ничего и не было. И это бесило её сильнее всего. В дверь звякнул колокольчик. Вошла Рита, вечная Рита с пакетом кофе и новостями.

— Твой ненаглядный вчера закрыл клуб в час ночи, — сказала она с порога, ставя пакет на стойку. — Посреди пятницы. Представляешь?

— Мне плевать, во сколько он закрывает.

— Ну да. Поэтому ты вчера стояла у окна до половины второго.

Эмми сжала ручку, которой делала пометки. Ася фыркнула.

— Это было в прошлой жизни, — отрезала Эмми.

Она прошла в подсобку, налила себе воды, выпила залпом. Через маленькое окошко под потолком было видно кусок крыши соседнего дома и край вывески «Восхода» — три буквы светились даже днём, выцветшие на солнце, как и всё в этом городе. Она ненавидела эту вывеску. Она ненавидела человека, который за ней стоял. И при этом не могла вспомнить ни одного утра, чтобы первая мысль не была о нём. На следующий день он пришёл сам. Они молчали, и молчание это было не пустым, а натянутым, как струна. Снизу доносился гул вечеринки, в стекле отражались два силуэта — её, с бокалом в руках, и его, откинувшегося на спинку дивана. Эмми пила маленькими глотками и чувствовала, как джин разливается по жилам тёплой медленной волной.

— Почему именно ты? — спросила она, не глядя на него. — Из всех людей в этом городе. Почему я должна была возненавидеть тебя?

— Потому что я был рядом. — Он пожал плечами. — И потому что тебе было удобнее злиться на живого, чем на того, кто сбежал. Я не в обиде.

— А должен был бы. Я тебе клуб чуть не развалила.

— Чуть. — Он усмехнулся. — Но ты не знаешь главного: из-за твоей проверки я наконец навёл порядок в бухгалтерии. Так что спасибо. Эмми фыркнула, сама не ожидая от себя этого смеха.

— Ты невозможный.

— Знаю. Поэтому ты меня и ненавидела.

— Я не ненавидела, — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. — То есть ненавидела. Но это было. . проще, чем то, что я чувствую сейчас.

2

Филипп повернулся к ней всем корпусом. Диван под ними скрипнул.

— А что ты чувствуешь сейчас?

Она смотрела в бокал, на то, как неон дрожит в джине розовыми бликами.

— Я не знаю, как это называется. Но мне перестало быть всё равно, где ты и что с тобой.

— Это уже кое-что.

— Это беда, Филипп. — Она подняла на него глаза. — Я три месяца строила себе жизнь, в которой тебя нет. А ты взял и сказал, что всё это время. . что я ошибалась. И теперь у меня нет ни злости, ни плана, ни той жизни. Есть только ты, сидящий в полуметре, и я не знаю, что с тобой делать. Он долго смотрел на неё. Потом медленно, так, чтобы она успела отодвинуться, поднял руку и убрал прядь волос с её виска. Пальцы его задержались у скулы, едва касаясь кожи.

— А что ты хочешь сделать? — спросил он тихо.

Эмми не отодвинулась. Сердце билось где-то у горла, громко, как бас внизу.

— Не знаю, — прошептала она. — Может быть, поцеловать тебя.

Может быть, уйти.

— А если и то, и другое?

— Нельзя и то, и другое.

— Можно. Поцелуй меня. А потом реши, уходить или нет.

Она смотрела в его глаза — тёмные, спокойные, без той усмешки, с которой он пришёл к ней в салон. Он не двигался, ждал. Не давил. И оттого, что он не давил, хотелось не уходить. Эмми подалась вперёд, поставила бокал на столик, не глядя, — стекло звякнуло о столешницу. Потом повернулась к нему, взяла его за ворот рубашки, как будто хотела удержать, и поцеловала. Губы у него оказались тёплыми, с лёгким привкусом кофе и чего-то ещё — его собственного, того, что она чувствовала, когда стригла его утром. Он ответил не сразу — сначала замер, будто давая ей право передумать, а потом притянул её к себе, одну ладонь положил ей на затылок, другую — на поясницу. Поцелуй вышел не злой и не торопливый, а такой, будто они оба долго шли к нему через три месяца ненависти и наконец дошли.

3

Она открыла глаза. В полумраке его лицо было совсем близко — она видела каждую ресницу, лёгкую тень щетины, припухшие от поцелуя губы.

— Я никуда не пойду, — сказала она.

— Уверена?

— Нет. Но я устала быть уверенной. Всю жизнь была уверена — и посмотри, куда это меня привело.

Он улыбнулся — не победно, а мягко, уголком рта, и убрал ладонь с её затылка, чтобы заправить ей за ухо выбившуюся прядь.

— Тогда побудь здесь. Только ты и я. Без города, без Павла, без твоей мести и моих трёх лет.

— А они никуда не денутся, — сказала она.

— Денутся. Завтра. А сегодня есть только эта ночь.

Когда они оторвались друг от друга, Эмми не открывала глаза. Лоб её упирался в его лоб. Дыхание сбилось.

— Ну вот, — сказал он севшим голосом. — Теперь решай.

Он встал, протянул ей руку. Эмми вложила ладонь в его — тёплую, крепкую — и поднялась. Они стояли у окна, и розовый неон ложился на них обоих, и внизу шумела вечеринка, которой до них не было никакого дела.

— Куда? — спросила она.

— У меня есть кабинет. Там тише.

Он повёл её вниз по лестнице, но не в зал, а в боковой коридор, мимо служебной двери. Ключ повернулся в замке, дверь закрылась, отрезав музыку, как ножом. В кабинете было прохладно и полутемно: письменный стол у стены, кожаный диван, жалюзи, сквозь которые на пол падали полосы неонового света. Пахло бумагой, его одеколоном и немного кожей. Филипп не включал верхний свет — только настольную лампу, которая залила комнату тёплым жёлтым. Эмми стояла посреди кабинета и смотрела, как он подходит к ней.

— Ты часто приводишь сюда девушек? — спросила она, чтобы хоть чем-то заполнить тишину.

— Никогда.

— Врёшь.

— Вру, — легко согласился он. — Одну приводил. Она меня тогда постригла и пообещала сжечь мой клуб.

4

Эмми рассмеялась — негромко, почти с облегчением. Он подошёл вплотную, взял её лицо в ладони, большими пальцами провёл по скулам.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Это от джина.

— От джина так не дрожат.

Он наклонился и поцеловал её снова — медленнее, глубже, и на этот раз в поцелуе не было вопроса. Его руки спустились ей на талию, притянули ближе. Эмми обвила его шею, чувствуя под пальцами короткие волосы на затылке — ту самую стрижку, которую она делала ему, злясь на каждое касание. Теперь она не злилась. Эмми вышла из подсобки с коробкой лака для ногтей и остановилась посреди зала. У стойки стоял Филипп Волков — невысокий, в тёмной рубашке с закатанными рукавами, с сумкой через плечо. Он рассматривал витрину с баночками, будто выбирал оттенок, и улыбался Асе так, словно та была его лучшей подругой.