Нина Кислицына – Любовь приходит однажды (страница 5)
— Я устала. Отмени.
Мать замолчала, поджав губы, и Кира впервые почувствовала не
вину, а что-то похожее на злую, новую силу. Она поднялась к себе, заперла дверь, села на кровать. Достала телефон. На экране —
четыре пропущенных от матери, одно сообщение от отца: «Завтра в
девять, не опаздывай». И ничего от того, кому хотелось бы написать.
Она легла, не раздеваясь, и долго смотрела в потолок. Перед
глазами стояли руки Славы на грифе, его взгляд поверх света, его
«только честно». Кира закрыла глаза и услышала скрипку, кахон и
низкую, спотыкающуюся мелодию про человека, который
опаздывает на свою жизнь.
Утром она встала в шесть. Надела не костюм, а джинсы и простую
футболку — впервые за долгие месяцы. Волосы оставила
распущенными. Вышла из дома, пока все спали, и пошла к парку.
Славы на скамейке не было.
Кира постояла у ограды, чувствуя, как сердце медленно
проваливается вниз. Потом увидела: на спинке скамейки лежал
сложенный лист, придавленный камешком. Она подошла, взяла. На
листе неровным почерком, расползающимся к краю:
«Ушёл на рынок раньше. Если это честно — приходи в переход у
Старого рынка после шести. Я там буду. С.»
Кира сжала бумагу в кулаке. Потом бережно разгладила, сложила
вчетверо и сунула в задний карман джинсов.
До вечера оставалась целая жизнь.
8
До вечера Кира прожила день на автопилоте. В офисе отец поднял
бровь, увидев джинсы, но промолчал — только кивнул на папку с
отчётами. Она просидела за ними до обеда, ничего не запоминая, гоняя строчки по экрану. Секретарша дважды спрашивала, всё ли в
порядке. Кира кивала, как на тех самых встречах, где положено
кивать и запоминать, — а сама слушала, как в груди тикает до шести.
После шести она вышла из офиса через чёрный ход, чтобы не
наткнуться на отца или водителя. В переходе у Старого рынка пахло
сырым бетоном и жареными семечками. Народ шёл быстро, не
поднимая головы, — обычное течение города, в котором Кире
никогда не приходилось плыть пешком. Она спустилась по ступеням, держась за поручень двумя пальцами, и услышала его раньше, чем
увидела.
Гитара отзывалась от стен эхом, глухим и гулким, будто играл не
один человек, а несколько. Слава стоял у витрины закрытого ларька, опираясь плечом о металлические жалюзи. Перед ним на
расстеленной куртке лежал раскрытый кофр с монетами и парой
бумажек. Он играл то самое, утреннее — медленное, про
опоздавшего на жизнь человека.
Кира подошла и встала сбоку, не мешая прохожим.
Слава доиграл, опустил руку, стряхнул с пальцев невидимую пыль.
— Пришла.
— Ты же сам написал.
— Написал, — согласился он. — Но я не был уверен.
— Почему?
Он пожал плечами, поправил ремень гитары.
— Девочки с твоими глазами обычно не спускаются в переходы.
Кира хотела спросить, какие у неё глаза, но вместо этого посмотрела
на кофр, на мятые купюры, на то, как женщина с тяжёлой сумкой
бросила на ходу монету, не взглянув на музыканта.
— Тебе не кажется это унизительным? — спросила она.
— Что?
— Стоять тут. Люди бросают мелочь, даже не слушая.
Слава задумался, крутанул колок.
— Нет, — сказал он наконец. — Унизительно врать себе. А это —
работа. Кто-то бросит рубль, кто-то остановится на минуту. А кто-то
приходит и говорит, что я хорошо играю. — Он посмотрел на неё и
добавил: — Или что ей нравится.
9
Кира почувствовала, как теплеет шея, и отвернулась к витрине, в
тёмном стекле которой они отражались вдвоём — он с гитарой, она
в джинсах и футболке, и никто из прохожих не узнавал в ней дочь
банкира.
— Сыграй ещё, — попросила она.