Нина Кислицына – Любовь приходит однажды (страница 4)

— Я не обещала. Я сказала «посмотрим».

— Вот ты и смотришь.

Макс отбил на кахоне быстрый ритм, Юля подняла смычок, и они

заиграли. Это не было похоже на музыку, которую Кира слышала на

приёмах, — не вылизанный джаз, не струнный квартет, от которого

хочется спать. Звук рождался прямо здесь: скрипка взлетала резко, гитара то отступала, то накрывала её, кахон держал всё это на себе, как пульс. Прохожие оборачивались. Какая-то женщина с собакой

остановилась, мужчина в плаще снял на телефон. А Кира сидела и не

могла оторвать глаз от рук Славы — от того, как пальцы левой

бегают по ладам, как правая рвёт струны, как он чуть наклоняет

голову, слушая себя со стороны.

Песня кончилась на низкой ноте. Скрипка затихла последней, тонко, будто вдох оборвали.

Макс потянулся, хрустнул шеей.

— Ну? — спросил Слава у Киры.

— Это не то, что ты играл утром.

6

— Утром было грустное. Сейчас — про другое.

— Про что?

— Про то, как не опоздать, — сказал он и посмотрел на неё в упор.

Кира не отвела глаз. Между ними, на коленях, лежала её сумка —

дурацкий барьер из лакированной кожи. Она вдруг отчётливо

поняла, что сидит на обшарпанной скамейке с распущенными

волосами, без пиджака, и что ей не хочется отсюда уходить.

Потом они играли чужое. Юля затянула что-то про осень и поезда —

голос у неё оказался неожиданно низкий, с хрипотцой. Макс

подпевал, сбиваясь на смехе. Слава иногда вставлял слово-другое, но в основном играл, и Кира заметила: в общем звуке он не тянет

одеяло на себя. Он слушает. Это было странно и почему-то важно.

Часа через полтора, когда фонари зажглись ярче и воздух стал

холодным, Юля спрятала смычок в кофр и сказала:

— Всё, у меня завтра смена в семь. Кир, ты с нами по пиву?

Кира растерялась — не из-за пива, а из-за «с нами», будто её уже

посчитали своей.

— Мне пора, — сказала она.

— Ну да, — Юля пожала плечами, без осуждения. — Бывай.

Макс сложил кахон в чехол, хлопнул Славу по плечу, и они ушли

вдвоём в сторону остановки, о чём-то негромко споря. Кира

осталась на скамейке. Слава убирал гитару в кофр, защёлкивал

замки — медленно, будто давал ей время что-то сказать.

— Мне правда пора, — повторила Кира тише.

— Я слышал. — Он закинул ремень на плечо, встал. — Провожу до

арки.

Они пошли рядом. Каблуки её снова цокали по плитке, но теперь к

ним примешивался звук его кед — мягкий, пружинящий. У выхода

из парка Слава остановился первым.

— Слушай, — сказал он, глядя не на неё, а куда-то поверх, на свет

фонаря. — Я не знаю, кто ты там и чья. И знать не хочу. Но ты

приходишь второй день подряд. Это что-то значит или нет?

Кира сглотнула.

— Не знаю, — ответила она так же честно, как тогда, в первый раз.

— Тогда выясни. — Он наконец посмотрел на неё. — А потом

приходи. Или не приходи. Только честно.

Он развернулся и пошёл обратно в парк, к скамейке, где, видимо, собирался доиграть вечер. Кира стояла под фонарём, сжимая

7

ремешок сумки, и смотрела, как его спина удаляется между

стволами. Внутри всё гудело — не от музыки, от чего-то другого, что

она не хотела называть.

ГЛАВА 2

Дома её встретил запах ужина и недовольное лицо матери.

— Ты где была? Я звонила четыре раза.

— В парке. Слушала музыку.

— В парке? — Мать всплеснула руками. — Кира, у тебя был записан

примерочный визит к портнихе. К платью на приём у Аркадьевых.

— Отмени.

— Что значит «отмени»? Аркадьевы — это не те люди, перед

которыми можно…

— Мам. — Кира повернулась на лестнице, посмотрела сверху вниз.