Нина Кислицына – Любовь и наказание (страница 4)

— Потому что вы не наглый.

— Что?

— Куда вы меня ведёте? — спросил он.

— Большинство мужчин, которые подходят на улице, считают, что моё время принадлежит им уже за то, что они подошли. Вы так не считаете. Вы ждали у фонаря, как мальчишка, и не знали, можно ли идти рядом.

— Я просто не хотел вас спугнуть.

— Спугнуть? — она рассмеялась. — Крис, вы украли мой зонт. Поздно бояться.

— Я его вернул.

— Именно. Это и странно.

Она остановилась у перехода. Загорелся красный, и они встали плечом к плечу. Крис смотрел на её профиль — на острый подбородок, на то, как она щурится от фар ближнего света.

— О чём вы думаете? — спросила она, не поворачиваясь.

— О том, что вы не похожи на человека, у которого случилось что-то плохое.

— А я и не говорила, что у меня случилось.

— Я сам решил. В кофейне вы выглядели так, будто несёте что-то тяжёлое.

Лейла помолчала. Переключился свет, они пошли через дорогу, и только на той стороне она ответила:

— Мы все несём что-то тяжёлое. Просто кто-то умеет это не показывать.

— А вы умеете?

— Плохо. Поэтому вы и заметили.

Она посмотрела на него — быстро, искоса, как будто проверяя, не станет ли он сейчас жалеть её. Крис не стал.

— Что вы несёте? — спросил он тихо.

— Это не тот вопрос, который задают на первом свидании.

— Значит, это свидание?

Она закатила глаза, но уголки губ дрогнули.

— Вы невыносимы.

— Вы повторяетесь.

— Значит, это правда.

Они дошли до её дома. Старый, облупленный, с высокими окнами и подъездом, в котором пахло сыростью и подгоревшим маслом. Лейла остановилась у двери, достала ключи.

— Вот и всё, — сказала она. — Дальше я одна.

Крис кивнул. Не двинулся.

— Можно вопрос напоследок? — спросил он.

— Один.

— Почему вы не спросили, зачем я всё это делаю? Зачем подошёл, зачем следил, зачем ждал у офиса?

Лейла посмотрела на него долгим взглядом. В сумерках её глаза казались почти чёрными.

— Потому что ответы на такие вопросы я обычно узнаю сама, — сказала она. — Раньше, чем мужчина успевает соврать.

Она вставила ключ в замок.

— Спокойной ночи, Крис.

— Спокойной ночи, Лейла.

Дверь за ней закрылась. Он постоял ещё минуту, глядя на окна. На втором этаже зажёгся свет — тёплый, неяркий. Она была дома. Крис развернулся и пошёл к машине. По дороге он думал о том, что весь этот вечер ни разу не вспомнил о брате. О мести. О папке в сейфе. Впервые за месяц он был просто мужчиной, который шёл рядом с женщиной и не хотел, чтобы вечер заканчивался. И это было самое страшное из всего, что он сделал. Дома он не включил свет. Сел в кресло, налил виски, не донеся стакан до рта, уставился в темноту. Телефон зажёгся. Сообщение. Лейла: «Вы ещё не дошли?» Крис смотрел на экран. В груди что-то медленно, мучительно сжималось. «Дошёл. Стою под дверью и думаю, что не спросил у вас номер», — написал он. Ответ пришёл почти сразу: «Вы его не спрашивали. И не просите. Но я записала ваш, когда вы звонили у ресторана». Крис закрыл глаза. «Так нечестно», — ответил он. «Всё честно, Крис Горецкий. Просто вы ещё не поняли, кто из нас кого водит за собой». Он долго смотрел на эти слова. Потом отложил телефон, так и не ответив. Впервые за всю игру ему стало по-настоящему страшно. Не за неё. За себя. Следующие дни он провёл как человек, который поджёг фитиль и не знает, сколько у него времени. Он звонил ей вечером. Иногда она отвечала, иногда нет. Когда отвечала, они говорили о пустяках — о работе, о том, что на Таганке опять перекрыли улицу, о кофе, который в их кофейне начали варить хуже. Крис ловил себя на том, что ждёт этих звонков больше, чем следует. Что переставляет телефон с места на место, будто от этого он зазвонит быстрее. Он всё ещё говорил себе, что это план. Что каждая минута рядом с ней — это шаг к мести. Что он изучает её слабости. Но изучал он совсем другое. Он узнал, что она боится грозы. Что по утрам первым делом смотрит в окно, проверяя, небо. Что у неё есть привычка трогать мочку уха, когда она врёт или недоговаривает. Что она никогда не доедает последний кусок — всегда оставляет что-то на тарелке, как будто боится остаться голодной, если позволит себе съесть всё. Он узнал, что её мать болеет. Что отец умер пять лет назад, и с тех пор Лейла тащит на себе всё — квартиру, лекарства, работу, архитектурные конкурсы, в которых её обходят, потому что у неё нет связей. И чем больше он узнавал, тем труднее становилось ненавидеть её. Однажды вечером, на четвёртый день, он позвонил и услышал в трубке её голос — тихий, без обычной усмешки. — Крис, — сказала она. — У меня мама в больнице. — Что случилось? — Сердце. Опять. Врачи говорят, ничего страшного, но я не знаю. Я никогда не знаю, когда это «ничего страшного», а когда последний раз. Он услышал, как она сглотнула. Как на заднем плане гудит телевизор в больничном коридоре и кто-то катит каталку.

— В какой вы больнице? — спросил он.

— Зачем вам?

— Скажите.

Она назвала адрес. Крис уже надевал пальто, прижимая телефон плечом к уху.

— Я не просила приезжать, — сказала она.

— А я и не спрашивал разрешения.

Он приехал через сорок минут. Больница была старая, с облупленными стенами и запахом хлорки, который впитывался в одежду. Лейла сидела в коридоре на жёстком стуле, сжимая в руках пакет с апельсинами. Она не плакала. Просто смотрела в одну точку на стене. Крис сел рядом. Не стал ничего говорить. Просто сел. Они просидели так час. Молча. В коридоре пахло лекарствами и чужим страхом, лампы гудели, и где-то за дверью пищали приборы.

— Зачем вы приехали? — спросила она наконец, не поворачивая головы.

— Потому что не мог сидеть дома и знать, что вы здесь одна.

— Вы меня почти не знаете.

— Знаю достаточно, чтобы не оставить вас одну в больничном коридоре.

Лейла повернулась к нему. В глазах стояли слёзы — не пролитые, а так, на краю. Она смотрела на него так, будто впервые видела по-настоящему.

— Вы странный, Крис Горецкий, — сказала она. — Очень странный.

— Вы это уже говорили.

— Значит, до сих пор не передумала.

Она положила голову ему на плечо. Просто положила, как будто это было самое естественное движение в мире. Крис замер. Он почувствовал тепло её волос на шее, услышал её дыхание — ровное, усталое. Он должен был ликовать. Она сама сокращала дистанцию. Она доверяла ему. Через неделю он сможет ударить так, что она не встанет. Вместо этого он осторожно, как будто боялся спугнуть, накрыл её руку своей.

— Всё будет хорошо, — сказал он.

И сам почти поверил.

ГЛАВА 3

Мать Лейлы перевели из реанимации утром. Обычная аритмия, возрастное давление, ничего смертельного. Лейла вышла из больницы в семь утра, бледная, с синяками под глазами, и Крис ждал её у входа с двумя стаканами кофе.

— Вы всю ночь здесь были? — спросила она.

— Я уезжал. Потом вернулся.

— Врёте. У вас глаза красные.

— Это от бессонницы. Я вообще плохо сплю.

Она взяла стакан, отпила, поморщилась.

— Остыл.

— Нормальный. Просто вы привыкли пить слишком горячий.

— И это вы тоже заметили?