Нина Кислицына – Любовь и наказание (страница 3)

Крис поднял бровь.

— Вы наблюдательны.

— Это часть моей работы. Я архитектор. Замечаю, как люди врут.

Она отломила половину булочки и протянула ему. Он взял. Сахарная крошка осыпалась на стол.

— И как я вру? — спросил он.

— Неубедительно. Вы делаете паузу перед ложью, как человек, который решает, стоит ли оно того.

— И каков вердикт?

— Пока не вынесен.

Она откусила свою половину и стала смотреть в окно. Крис смотрел на неё. Утренний свет падал на её лицо, и он впервые увидел, что у неё очень спокойные руки — она держала стакан так, будто в мире не было ничего, что могло бы заставить её расплескать кофе.

— Зачем вы вообще ко мне подошли? — спросила она, не поворачиваясь. — В первый раз. В кофейне.

Он ждал этого вопроса. И всё равно не был готов.

— Вы выглядели расстроенной, — сказал он.

— Из-за булочки?

— Из-за всего. Вы стояли в очереди и не замечали никого вокруг. Как человек, у которого случилось что-то плохое.

Лейла повернулась к нему. Взгляд стал серьёзным.

— У всех случается что-то плохое. На этом основании вы подходите ко всем женщинам в кофейнях?

— Нет. Только к вам.

— Почему?

Крис отвёл глаза. Врать становилось всё труднее — не потому, что он разучился, а потому, что она смотрела на него так, будто видела подвох ещё до того, как он открывал рот.

— Вы показались мне знакомой, — сказал он.

И это была первая правда за всё утро. Она действительно казалась ему знакомой. Он смотрел на неё с фотографий месяц, выучил поворот головы, манеру поправлять волосы, родинку над левой бровью. Он знал о ней больше, чем знают люди, прожившие вместе годы. И всё равно она была для него незнакомкой.

— Знакомой, — повторила Лейла. — Откуда?

— Не знаю. Может, мы где-то пересекались.

— Мы не пересекались. Я бы запомнила.

— Вы так уверены?

— У меня хорошая память на лица. А ваше… — она замолчала, подбирая слово, — ваше я бы не забыла.

Крис почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Это было не торжество. Это было похоже на падение — мягкое, но неотвратимое.

— Это комплимент? — спросил он.

— Это факт.

Они замолчали. В кофейню входили люди, дверь позвякивала, кофемашина шипела. А они сидели друг напротив друга, и между ними на столе остывала недоеденная булочка.

— Расскажите о себе, — сказала она вдруг.

— Что именно?

— Всё, что захотите. Только правду.

Крис усмехнулся.

— Правда — опасная валюта.

— Поэтому я и спрашиваю. Мне интересно, что вы решите ею заплатить.

Он откинулся на спинку стула. Правда. Какая часть правды не разрушит всё сразу? Какая ложь ещё не станет ядом?

— Меня зовут Крис Горецкий, — сказал он. — У меня есть семья. Брат. Отец. Мать. Я работаю в семейной компании. Мне тридцать два. Я не женат. Я пришёл сюда, потому что хотел вас увидеть.

Он говорил и смотрел ей в глаза, и каждое слово было правдой. Кроме одного — самого главного. Он не сказал, что его брат — тот самый человек, которого она унизила отказом. Что его фамилия должна была заставить её вскочить и уйти. Что он пришёл не увидеть, а разрушить. Но она не узнала фамилию. Или сделала вид, что не узнала.

— Горецкий, — повторила она медленно, словно пробуя слово на вкус. — Что-то знакомое.

Сердце Криса пропустило удар.

— Распространённая фамилия, — сказал он.

— Наверное.

Она допила кофе, смяла стакан и бросила в урну у стойки. Вернулась к столику, но садиться не стала. Стояла, глядя на него сверху вниз.

— Спасибо за завтрак, Крис Горецкий, — сказала она. — И за правду. Ту часть, которую вы решились заплатить.

— Остальное — в другой раз.

— Если будет другой раз.

Она улыбнулась, поправила сумку и пошла к выходу. У двери обернулась.

— Я работаю до семи. После семи я свободна.

— И что это значит?

— Это значит, что если вы захотите меня увидеть ещё раз — вы знаете, где я работаю.

Дверь звякнула. Она ушла. Крис остался за столиком. Перед ним лежали крошки от булочки, стоял нетронутый американо, остывший до комнатной температуры. Он взял стакан и сделал глоток. Кофе был горьким. Он должен был радоваться. Всё шло по плану — даже лучше. Она сама оставляла ему дверь приоткрытой. Ещё неделя, максимум две, и он войдёт в её жизнь достаточно глубоко, чтобы сделать больно. Вместо этого он сидел и думал о том, что она запомнила его лицо. Что она сказала «ваше я бы не забыла». Что она ела булочку и улыбалась, и что в этом не было ни капли той холодной расчётливой женщины, которая, по словам матери, унизила его брата перед всеми.

— Что ты с ней сделал, Максим? — снова спросил он в пустоту.

И снова никто не ответил.

Но теперь этот вопрос звучал иначе. Не как обвинение. Как страх перед ответом, который он боялся узнать.В семь он стоял у входа в её бюро. Не у самых дверей — поодаль, у фонаря, чтобы не выглядело, будто он караулит. Хотя именно это он и делал. Смотрел, как гаснут окна на третьем этаже, как из дверей выходят люди, как офисный свет вытягивается жёлтыми прямоугольниками на мокром тротуаре. Она вышла в семь двенадцать. Увидела его сразу — он не прятался. Остановилась на ступеньке, поправила шарф и спустилась.

— Вы пунктуальны, — сказала она.

— Я не был пунктуален. Я ждал с половины седьмого.

— Это ещё хуже.

— Знаю.

Она усмехнулась и пошла вдоль переулка. Крис пристроился рядом, чуть позади, как будто спрашивая разрешения. Она не возражала.

— Никуда. Я иду домой. Если хотите — идите рядом.

— И это всё? Ни ужина, ни кофе, ни допроса?

— Допрос был утром. Теперь ваша очередь задавать вопросы.

Они свернули на Таганскую. Город гудел, пахло бензином, прелыми листьями и чьим-то ужином из открытой двери кафе. Лейла шла быстро, но не торопилась — той походкой, которой Крис уже успел залюбоваться на снимках из досье: левый каблук чуть стёрт, шаг ровный, уверенный.

— Почему вы согласились меня увидеть? — спросил он.