Нина Кислицына – Любовь и наказание (страница 5)

— Я наблюдательный.

Она слабо улыбнулась. Крис увидел, как дрожит её подбородок — не от холода, от накопившегося напряжения. Он снял пальто и накинул ей на плечи, не спрашивая.

— Не надо, — сказала она.

— Надо.

Она не стала спорить. Они пошли к машине, и Лейла держала стакан обеими руками, и пальцы у неё были ледяные, хотя утро выдалось тёплое. В машине она уснула почти сразу, как только он выехал с парковки. Крис ехал медленно, ловил каждый светофор на красный, чтобы не разбудить. Он смотрел на неё в зеркало заднего вида — на откинутую голову, на приоткрытые губы, на прядь волос, упавшую на щёку. И в этот момент он понял, что всё кончено. Не месть. Не план. Всё то, чем он себя успокаивал последние недели. Он больше не хотел, чтобы она страдала. Он хотел, чтобы она спала вот так, спокойно, у него в машине, и чтобы ничто в мире не заставляло её плакать. Эта мысль ударила его, как пощёчина. Он сжал руль, глядя на дорогу, и почувствовал, как внутри разливается то, чему он не хотел давать имя. Любовь. Он любил её. Женщину, которую пришёл уничтожить. Сестру своего врага — нет, не сестру. Женщину, отказавшую его брату. Женщину, из-за которой рухнула его семья. И он всё равно любил. До дома Лейлы он доехал в полной тишине, боясь дышать. Остановил машину у подъезда, заглушил мотор. Она не просыпалась. Крис сидел и смотрел на неё. Потом достал телефон и набрал номер, который не набирал месяцами. Гудки. Два. Три.

— Да, — ответил брат.

Крис закрыл глаза.

— Максим, — сказал он. — Нам надо поговорить.В трубке было тихо. Только дыхание — ровное, тяжёлое, как у человека, которого разбудили не вовремя.

— Крис? — переспросил Максим. — Ты чего звонишь в такое время?

— А какое у тебя время?

— Раннее. Или позднее. Я не смотрю на часы.

Крис слышал в голосе брата знакомую ленивую растянутость. Так Максим говорил всегда, когда не хотел, чтобы его трогали. Когда отмахивался от отца, от матери, от дел, которые должен был вести, но не вёл.

— Где ты? — спросил Крис.

— Неважно.

— Мне важно.

Максим вздохнул. Где-то рядом с ним что-то стукнуло — кружка о деревянный стол, показалось Крису.

— Я в порядке, — сказал Максим. — Передай матери, что я жив. Она ведь просила?

— Она места себе не находит. Отец пьёт больше обычного. Компания без тебя — дыра. Ты хотя бы знаешь, что происходит?

— Знаю. Поэтому и уехал.

Крис сжал телефон. В салоне пахло остывшим кофе и её шампунем. Лейла спала на заднем сиденье, и он старался говорить тихо, чтобы не разбудить.

— Что значит «поэтому»? — переспросил он. — Ты сбежал, Максим. Бросил всё. Из-за женщины, которая отказала тебе.

В трубке повисла пауза. Долгая. Крис уже подумал, что брат сбросил.

— Кто тебе сказал, что я сбежал из-за женщины? — спросил Максим. Голос его изменился: ушла ленивая растянутость, осталась настороженность.

— Мать. Отец. Все.

— И ты поверил.

— А во что мне верить? Ты не звонишь. Не отвечаешь. Сидишь в какой-то дыре и не показываешься.

— Может, это не дыра. Может, здесь лучше, чем там, откуда я уехал.

— Максим, — Крис перешёл почти на шёпот, но в шёпоте было больше злости, чем в крике. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Родители разваливаются. Я пашу за двоих. А ты сидишь и философствуешь.

Максим молчал. Крис слышал, как он отпил — глоток, потом ещё один. Не спешил. Никогда не спешил, даже когда мир вокруг горел.

— Скажи мне правду, — сказал Крис. — Она отказала тебе, и ты уехал. Так?

— Нет.

— А как?

— Не по телефону, брат.

— Я имею право знать.

— Имеешь, — неожиданно согласился Максим. — Но не сейчас. И не по телефону. Приезжай, если хочешь. Скажу в лицо.

Крис закрыл глаза. В зеркале заднего вида он видел Лейлу — она пошевелилась во сне, повернула голову, но не проснулась. Он смотрел на неё и думал о том, что сидит в одной машине с женщиной, из-за которой, как ему всю жизнь рассказывали, сломалась его семья. И эта женщина спала, доверяя ему, как не доверяла, наверное, никому.

— Приеду, — сказал Крис. — Назови место.

Максим продиктовал адрес. Крис записал не глядя, пальцами, привыкшими к телефону.

— И вот ещё что, — сказал Максим, прежде чем Крис успел сбросить. — Ты там не один, да?

Крис похолодел.

— С чего ты взял?

— Слышу, как у тебя кто-то дышит. Не спрашивай, у меня тут тихо, слышно всё.

Крис бросил взгляд на заднее сиденье. Лейла дышала ровно, глубоко, и он не заметил, как это выдало его.

— Это не твоё дело, — сказал он.

— Согласен. Но раз уж заговорили о правде… ты сам- то её от кого скрываешь?

— Я ничего не скрываю.

— Врёшь, брат. Ты всегда делаешь паузу, когда врёшь.

У Криса пересохло во рту. Он узнал эти слова. Их говорила Лейла — недавно, в кофейне, глядя на него поверх стакана. И вот теперь их повторил Максим. Словно они, двое людей, которых он обманывал и за которыми охотился, сговорились против него на каком-то неслышном языке.

— Приезжай один, — сказал Максим. — И приезжай трезвым. Мне надоели твои вопросы, на которые ты сам боишься услышать ответы.

Гудки.

Крис отнял телефон от уха и долго смотрел на погасший экран. В салоне было тихо. Лейла спала, и её дыхание было единственным живым звуком в этой тишине. Он не должен был звонить брату. Не сейчас. Не с ней в машине. Не тогда, когда внутри него всё окончательно перепуталось — месть, вина, страх, любовь. Но было поздно. Теперь он стоял перед выбором, которого боялся больше всего: либо ехать к брату и узнать правду, которая, возможно, разрушит всё, во что он верил, либо остаться рядом с Лейлой и продолжать врать. Он посмотрел на спящую женщину.

— Кто ты такая? — прошептал он в тишину, в сотый раз задавая вопрос, на который у него не было ответа.

Лейла не услышала. Или сделала вид, что не услышала. Крис завёл мотор и медленно выехал со двора. Он вёз её домой и не знал, что будет дальше. Он знал только одно: с этого момента дорога вела его не к мести, а к правде. И правда эта была ему не по силам.До дома Лейлы он довёз её, не сказав больше ни слова. Остановил машину у подъезда, заглушил мотор и сидел, слушая, как остывает двигатель. В зеркале заднего вида Лейла по-прежнему спала, откинув голову на спинку. Свет уличного фонаря падал ей на щёку, на приоткрытые губы, на родинку над левой бровью, которую Крис выучил по фотографиям задолго до того, как увидел вживую. Он не будил её. Боялся. Не того, что она проснётся. Того, что, проснувшись, посмотрит на него так, как смотрела в больничном коридоре, — с доверием, которого он не заслужил. Наконец она пошевелилась. Открыла глаза, не сразу поняла, где находится. Посмотрела в окно, на знакомый облупленный фасад, потом на Криса.

— Мы уже приехали? — спросила она хрипло.

— Давно.

— Почему не разбудили?

— Не хотел.

Она выпрямилась, провела ладонью по лицу. Крис смотрел, как она трёт глаза, как поправляет сбившиеся волосы, и ловил себя на том, что не может отвести взгляд.

— Спасибо, — сказала она. — За всё. За ночь. За то, что приехал.

Она впервые перешла на «ты». Крис заметил это сразу, и что-то внутри него дрогнуло — не от радости, а от страха: он слишком быстро становился ей нужным.

— Это ты не должна благодарить, — сказал он.

— Почему?

— Потому что мне это ничего не стоило.

— Неправда. Ты не спал всю ночь. У тебя лицо серое.

— Я всегда так выгляжу.