Нина Кислицына – Анна (страница 7)

Кристоф снял плащ и бросил его на сундук. Камзол под ним был

тёмный, простой, без знаков — тот, что он, видно, носил, когда хотел

не быть герцогом.

— Я весь день не мог выносить этого, — сказал он. — Этих пиров, этих речей. Я смотрел на Маргарету и видел, как она считает дни до

свадьбы, и не мог сказать ей ни слова. А потом ты вошла с блюдом, и у меня свело всё внутри.

Он подошёл к ней вплотную. В тесной комнатке шага хватило на то, чтобы между ними не осталось воздуха.

— Я не благородный, Анна, — сказал он тихо. — Не там, где дело

касается тебя.

Она подняла лицо. Он был выше, и в темноте его глаза казались

совсем чёрными, и дождь всё ещё блестел у него на скулах, как

слёзы, которых он не замечал.

— Тогда и я не честная, — ответила она. — Потому что весь день я

слушала, как они делят твою жизнь, и желала, чтобы этот дождь

размыл дороги и увёз её обратно.

Он взял её лицо в ладони — так, как уже делал, но теперь не грубо, а

бережно, будто боялся, что она растает от дождя. Потом наклонился

и поцеловал её. Медленно. Долго. Так, что у неё подогнулись

колени, и она вцепилась пальцами в его мокрый камзол, чтобы не

упасть.

Он целовал её в губы, в скулы, в шею, спускался ниже, к ямке под

горлом, и расстёгивал её лиф — неловко, торопясь, как человек, у

которого слишком долго были связаны руки. Ткань намокла и не

поддавалась, и тогда он просто потянул, и шнуровка подалась с

тихим треском.

— Порвёшь, — выдохнула она.

— Пусть, — сказал он. — Я куплю тебе новую.

Она хотела засмеяться — прачке, новую лиф, — но смех застрял у

неё в горле, потому что его ладони уже лежали у неё на груди, поверх сорочки, и она чувствовала их жар сквозь мокрую ткань.

Он отстранился на мгновение, чтобы стащить с себя камзол и рубаху, и она увидела его — в полосе света из окна, с широкими плечами, с

12

тёмным следом от перевязи, с грудью, которая тяжело вздымалась.

Он был красив так, что ей стало больно, потому что эта красота не

могла принадлежать ей.

— Иди ко мне, — сказал он.

И она пошла. Она позволила ему поднять её сорочку, позволила

своим рукам лечь ему на плечи, на спину, туда, где под кожей

перекатывались мышцы. Он целовал её грудь, её живот, он

опускался перед ней на колени, как перед алтарём, и дождь за

окном стучал по камню всё сильнее, заглушая их дыхание.

ГЛАВА 4

Когда он вошёл в неё, Анна вскрикнула и зажала рот ладонью, потому что стены здесь были тонкие, а двор был одно большое ухо.

Кристоф поймал её руку и поцеловал пальцы, один за другим, не

останавливаясь, не отпуская, и она смотрела в его лицо, искажённое

близостью, и думала, что теперь между ними не осталось ничего, что можно было бы назвать расстоянием.

Он двигался в ней медленно, намеренно медленно, как человек, который хочет запомнить всё до последнего вздоха, и шептал что-то, чего она не разбирала, но что звучало как её имя и как обещание.

Она обхватила его ногами, прижалась к нему всем телом, и мир

снаружи — дождь, дворец, невеста, границы — отодвинулся куда-то

далеко, за грань, где уже не имел над ними власти.

Она не знала, сколько это длилось. Дождь то стихал, то принимался

снова, и в паузах было слышно только их дыхание — его, тяжёлое, срывающееся, и её, загнанное, как у беглянки.

Он кончил, не отводя от неё глаз, и она увидела, как у него дрогнуло

горло, как сжались челюсти, как он до боли стиснул её бёдра, будто

она могла исчезнуть. Потом он опустился на неё всем телом, и она

приняла его, прижала к груди, обняла за мокрые волосы. Они

лежали так долго, не говоря ни слова, и только дождь затянутым

пузырём окном отсчитывал им время, которого ни у кого из них не

было.

— Я не отпущу тебя, — сказал он наконец, уткнувшись ей в шею.

Голос был низкий, хриплый, чужой.

— А я не прошу отпускать, — ответила она.

Он приподнялся на локте и посмотрел на неё. В полутьме она

видела его лицо совсем близко: мокрые ресницы, тень от дождя на

13

скулах, рот, который только что был на ней, а теперь снова стал ртом

герцога — твёрдым, сомкнутым.