Нина Кислицына – Анна (страница 6)

видела, как ты входишь на рассвете с глазами, как у кошки, объевшейся сметаны.

Анна молчала. Отрицать было нечего, признаваться — нельзя.

Истина, произнесённая вслух, стала бы ядом, а яд во дворце долго

не хранят в тайне.

Марта подошла ближе и заговорила тише, но от этого только хуже:

— Слушай меня, девка. Я тебя с пелёнок знаю. Поэтому скажу один

раз. Двор — это пруд. В нём красиво, пока не коснёшься дна. А на

дне — кости тех, кто думал, что их не видно. Ты поняла меня?

— Поняла, — сказала Анна одними губами.

— Тогда ложись. И чтобы я больше про галереи не слышала.

Марта повернулась к ней спиной, легла на лавку и натянула одеяло

до подбородка. Разговор был окончен.

Анна села на свой тюфяк, стянула косынку и долго сидела, прижав

ладони к лицу. Ей было не стыдно и не страшно. Ей было тошно от

того, что всё, сказанное Мартой, — правда, и правда эта не отменяла

ни одного из его прикосновений, ни одного из его слов.

Где-то наверху, в верхних покоях, ещё горели окна: там не спали, там обсуждали её — не её, конечно, а свадьбу, но от этого было не

легче. Анна легла, укрылась с головой и впервые за долгое время

попросила неизвестно кого о том, чтобы утро не наступало.

Утро всё-таки наступило — серое, с мелким дождём, который сеялся

на камни, как сквозь сито. Анну подняли затемно, и она работала, не

разгибаясь, до самого вечера: таскала воду, развешивала бельё в

сушильне, тёрла котлы, а в перерывах стояла в холодном дворе с

корзиной и ждала, когда позовут подавать. Дождь не прекращался, и полотнища с гербами двух домов обвисли, потемнели, стали

тяжёлыми, как знамёна проигранной битвы.

10

Верхние покои гудели. Там принимали послов, подписывали бумаги, спорили о границах и сроках. Маргарету не было видно — она

держалась при своей родственнице и выходила только к столу, и

каждый её выход Анна ловила краем глаза, как ловят движение за

шторой: невольно, с замиранием.

В сумерках Анну снова поставили подавать к нижнему столу. Вино

лилось, как дождь за окнами; казначеи раскраснелись, писцы

сбивались в кучки и шептались. Анна носила блюда и думала только

о том, что сегодня он не придёт — не сможет, слишком много глаз, слишком много гостей, которых расселили по всем свободным

покоям, и теперь каждая лестница была на виду.

Но после вечернего колокола, когда она вышла выплеснуть грязную

воду в сточную канавку за прачечной, кто-то взял её за локоть сзади.

Она дёрнулась, чуть не выронив ведро.

— Тише, — сказал он. — Это я.

Кристоф стоял в тени, у самой стены, куда не доставал свет из

кухонного окна. Плащ у него был мокрый на плечах, волосы

потемнели от дождя, и от него пахло сыростью и ночным двором.

— Ты с ума сошёл, — выдохнула Анна. — Здесь ходят.

— Здесь ходят у отхожих мест, а не у канавы. Идём.

Он потянул её за собой, в обход, к старой лестнице, которой давно

не пользовались, — узкой, тёмной, с выщербленными ступенями.

Анна шла за ним, и сердце колотилось где-то в горле, и она не

спрашивала, куда они идут, потому что ей было всё равно, лишь бы

он не выпускал её локоть.

Они поднялись на два пролёта, свернули в коридор, где пахло

пылью и старым деревом, и он толкнул низкую дверь. За ней

оказалась маленькая комнатка — не то кладовая, не то бывшая

каморка кого-то из старых слуг: узкая кровать без белья, сундук, окно, затянутое бычьим пузырём, сквозь который дождь казался

серебряной сетью.

— Чья это? — спросила Анна, озираясь.

— Ничья. Старый эконом держал здесь книги. Теперь держат дрова

и старые сёдла. Я знаю все такие места, — он усмехнулся невесело,

— я в этом дворце вырос.

Он закрыл дверь на засов. Звук этот — глухой, деревянный —

прошёл по Анне дрожью, и она вдруг поняла, что они впервые

11

остались одни за закрытой дверью, не считая той библиотеки, но ту

дверь они никогда не запирали, и в этом была разница.

— Зачем ты пришёл? — спросила она, хотя ответ был очевиден, и

она сама ненавидела себя за этот вопрос.