Нина Кислицына – Анна (страница 8)

— Если они узнают, — начал он, но она прижала палец к его губам.

— Не сегодня. Сегодня они не узнают.

Он поцеловал её палец и отвёл её руку.

— Ты умеешь заставить меня молчать, — сказал он почти с

удивлением.

— Я умею только одно, — ответила Анна. — Держать тебя, пока ты

не вырвешься.

— Я не вырвусь.

Он сел, потянув её за собой. Она поправила сорочку, одёрнула её на

груди, и жест этот был такой простой, такой из её нижнего, прачечного мира, что между ними снова встала невидимая стена: он

— нагой, но всё равно герцог, она — одетая, но всё равно голая

перед ним навсегда.

Кристоф поднял с пола её лиф, подержал, разглядывая оборванную

шнуровку, и усмехнулся краем рта.

— Я же сказал — куплю новую.

— Купишь, и все узнают, откуда у прачки такая вещь.

— Тогда я отдам тебе старую рубаху, — сказал он, натягивая свою. —

В ней ты будешь ходить, как я, только тоньше.

Она рассмеялась — тихо, коротко, впервые за все эти дни. Смех

вышел нервный, на грани слёз, но всё-таки смех, и от него стало

легче, как бывает, когда долго молчишь, а потом вдруг подаёшь

голос.

Они одевались молча, не глядя друг на друга, и эта тишина была

тяжелее разговора. Анна чувствовала, как по ногам всё ещё стынет

то тепло, что он оставил в ней, и думала, что теперь у неё есть что-то, чего нельзя отнять ни свадьбой, ни дождём, ни всем двором сразу.

У двери он взял её за руку и повернул к себе.

— Слушай меня, — сказал он. — Что бы ты ни увидела за эти дни, что бы ни услышала, — помни, что я твой. Не её. Не двора. Твой.

— А ты помни, — ответила она, — что если ты мой, то я — твоя. А

твою прачку могут утопить в сточной канаве, и никто не спросит, где

она была ночью.

Он сжал её руку так, что стало больно.

— Не смей так говорить.

14

— Я не пугаю тебя, Кристоф. Я говорю, как есть. Ты живёшь в

верхних покоях, а я знаю, сколько во дворце дверей, за которые

можно выйти и не вернуться.

Он долго смотрел на неё. Потом притянул к себе, прижал к груди и

зарылся лицом в её волосы.

— Тогда я выведу тебя отсюда, — сказал он глухо. — Дай мне время.

Я что-нибудь придумаю.

— Время у нас есть, — сказала Анна. — До первого снега.

Он отстранился, заглянул ей в лицо, будто хотел сказать ещё что-то, но промолчал. Вместо этого поцеловал её — в лоб, по-домашнему, как не целуют прислугу, — и отодвинул засов.

Они вышли порознь: сначала она, в темноту, к лестнице, потом он, выждав, сколько нужно, чтобы шаги в коридоре растаяли. Дождь

перестал. От камней поднимался холодный пар, и в лужах у

прачечной дрожали редкие огни верхних окон. Анна скользнула

внутрь, разделась в темноте, смыла с себя его запах ледяной водой, как смывала всегда, и легла.

Марта не проснулась. Или сделала вид.

Анна лежала на спине, глядя в тёмный потолок, и на губах у неё всё

ещё был вкус дождя и его кожи. Она знала, что завтра всё вернётся: котлы, щёлок, чужие простыни, невеста за верхним столом. Но

сегодня, впервые за долгое время, ей было всё равно, что будет

завтра. Сегодня он был её — целиком, до последнего вздоха, и это, как она теперь понимала, стоило любого «завтра».

Утром её разбудил не колокол, а чей-то взгляд. Она открыла глаза и

увидела Марту: старуха стояла у её тюфяка, сложив руки на животе, и смотрела на неё сверху вниз, как смотрят на разлитую воду, когда

уже поздно вытирать.

— Вставай, — сказала Марта. — Сорочку свою погляди.

Анна села, ещё не проснувшись до конца, и опустила глаза. На

подоле, у самого края, темнело пятно — не щёлок, не сажа. Кровь.

Её собственная, от вчерашнего. Она слишком устала, чтобы заметить

её ночью.

Она быстро прикрыла пятно одеялом, но Марта уже всё увидела. И

не сказала ничего. Только качнула головой, как человек, который не

в первый раз смотрит на чужую беду и уже не тратит на неё слов.

— Вымой, — бросила она наконец. — И смотри, чтобы никто не

видел.

15