Нина Ким – Мемуары Эмани (страница 14)
– Манты! Ой, фарш резать надо вручную, не успеем.
Все перебрали. Конечно, пельмени! Единогласно проголосовали «за».
Тридцать первого декабря лепим их, быстро и дружно вместе работаем. Хозяйка принесла раскладушку, разложили туда в ряд все пельмени, чтобы в одном месте они были. Накрыли полотенцами кухонными, а то засохнут, тесто будет жесткое.
Тут хозяин заходит, уставший такой, здоровается радостно с нами и садится. На раскладушку. Так хорошо, уверенно и плотно.
Мы заорали в голос:
– Ты куда сел?
– А куда я сел?
Он привстал, огляделся и опять сел. Пельмени сами понимаете во что превратились.
Пригорюнились женщины. Наскребли муки по сусекам, намесили теста. В оставшийся фарш накромсали зелени всякой с черемшой и объявили всем, что это секретные пельмени – новогодние!
Получилось народ удивить. Отварили, выловили шумовкой и… немая сцена. Пельмени темно-красного цвета, пузырчатые, как будто линька началась. Кто-то впопыхах блинную муку принес для теста. Что делать, подали на стол такие, какие есть. Голодные гости дружно стали орудовать вилками и приговаривать:
– Ничего, не такое ели, и эти съедим.
Потом вопль:
– А это что?
– А у меня что?
– Посмотрите, зуб поломал.
Мы сделали шестнадцать пельменей с разной начинкой: с солью, с горьким перцем и монетками. На счастье. Кому достанется, тот будет самым счастливым в наступающем Новом году.
Вспоминаю одну рождественскую ночь. Ряженые в вывернутых узбекских чапанах и тюбетейках, в тулупах и валенках бродили вдоль улиц. Правда, это был не хутор близ Диканьки, а узбекское село, очень далекое от Днепра. Ряженые гурьбой вваливались в дома и разбрасывали пшено с искрами радости:
Заходили ряженые, конечно, в русские семьи, где праздновали Рождество, пекли пироги, запекали гусей и индюков, соблюдали все обычаи. И щедро угощали гостей.
А мы шли к Анастасии, молодой гречанке, которая гадала на кофейной гуще. В причудливых узорах, при мерцании свечи нам виделась мечта о чем-то прекрасном и несбыточном. Все трепетно ловили каждое слово гадалки и свято верили ей.
В моей чашечке она увидела верблюда – знак богатства. Потом я часто спрашивала:
– Где же ты, верблюд? Почему так долго добираешься ко мне?
Ах, сколько лет и зим прошло с тех пор! Но память не отпускает запахи и шорохи той ночи перед Рождеством. Без снега и мороза, но с ряжеными и гаданием, мы верили в чудеса. Как доверчиво мы открывали двери гостям, не боялись, а радовались с ними вместе празднику!
В первом законном браке я прожила ровно десять лет. Отец моих дочерей разбился на мотоцикле, когда ехал домой с поля, где свекровь сажала лук. Десять лет назад в этот день мы сидели за свадебным столом во дворе моих родителей. Потом он повез меня к себе домой. Ехали в переполненном вагоне и не могли уснуть. Всю ночь мы бегали с ним в тамбур. Он курил, а я глядела на яркие звезды за окном и думала о своем. Через десять лет я тоже не спала и бегала вокруг больницы, куда привезли мужа. Кто-то там на небесах отсчитал дни этого брака, поставил точку на луковом поле.
Мне был всего тридцать один год. И опять в этот день, как десять лет назад, были накрыты столы, только столы были поминальные.
Пять долгих лет я спрашивала отца, которого уже не было в живых: «Ты почему велел выходить замуж только за корейца? Первый кандидат был однофамильцем – нельзя. Второй – голубоглазый, опять нельзя. А тот, кому ты дал разрешение, бросил на полпути с маленькими дочками. Как мне жить теперь?»
Как мне жить, я узнавала долгих пять лет вдовьей жизни. Чтобы прокормить девочек, взяла в школе две ставки, по ночам делала контрольные работы заочникам, писала курсовые и дипломные. Кроме тяжелой работы, на меня свалилось то, о чем и подумать не могла. Ревность и зависть замужних подруг, атаки мужчин, которым хотелось заполучить молодую вдову.
Подруга, которая раньше от меня не вылезала, холодно сказала: «Мой муж не будет тебе чинить колонку, он не сантехник». Другая открыла дверь и закрыла перед моим носом. Я прибежала к ней с детьми ночью, потому что буянил пьяный сосед. «У меня нет лишних одеял, это не гостиница», – бросила она.
Мужчины, все женатые, игриво подкатывались: не хочу ли я покататься, не хочу ли я отдохнуть на природе, не хочу ли я… Не хотела от них ничего, отвратительных и мерзких, похотливых козлов. Знакомая смеется:
– Муж вчера говорит: «С кем она гуляет? Не может быть такого, чтоб не было любовника».
– Есть и много! Только твой не в их числе. Терпеть не могу идиотов, – ответила ей резко.
Поэтому правила моей жизни были четкими, и их я выполняла неукоснительно.
• В доме не должно быть приходящих и уходящих мужчин, потому что у меня растут дочери – дурной пример матери заразителен. И молва, недобрая молва, станет плохим приданым для них. Как у моей бабушки, которая убежала с батраком, опозорив себя и своих родителей.
• Никто не поможет мне. Родня покойного мужа отвернулась, чтобы не висела на них и не претендовала на наследство.
• Подруги первыми плюнут в мою сторону, потому что ревнуют к мужьям.
• Надо работать и воспитывать дочерей в строгости, научить, как им выживать без меня. Они попадут в детский дом, если останутся одни.
• Жалость – единовременное пособие на первые три дня после похорон, потом к молодой вдове будут одни придирки.
• Надо быть сильной, независимой, много работать и дать детям то, что получают их ровесники в полных семьях.
За пять лет испытательного срока я узнала, что все верно расставила по местам, без единого промаха. Но почему, если было все правильно, мне так больно вспоминать о том периоде жизни, о маленьком степном поселке, о себе тридцатилетней с небольшим хвостиком? Через много лет выстрелил ответ – хочу забыть унижения и одиночество в той жизни. Я жила по строгим правилам, которые установила сама для себя. И не учла одного. Судьба опять развернула меня. Я встретила в зрелом возрасте любовь. Это был мой второй муж, Дмитрий Григорьевич.
Легкими шагами, с охапкой степных тюльпанов он вошел в мою жизнь. Разорвал безысходный круг, наполненный отчаянием и пустотой.
Как она приходит, нежданная и радостная, горькая и светлая любовь на одном из жизненных поворотов? Самый лучший человек, которого послала мне судьба за пять лет одиночества, стал моим мужем. На скромной вечеринке, посвященной нашему бракосочетанию, подруга нарисовала плакат с самолетом в небе. Внизу было написано крупными буквами: «А если ты обычная жена, зачем была Троянская война?»
Я стараюсь изо всех сил не быть «обычной женой» человеку, который стал отцом моим дочерям и дедом их детям.
Аромат тех степных тюльпанов догоняет меня почти сорок лет и не дает забыть о том, какое это счастье – встретить настоящую любовь.
Мой второй муж работал пилотом. Летчики, какие они? Привыкли куражиться! А чего им ходить без куража? Летные фуражки прикрывают взгляд озорных глаз. Кажется, еще минута, и они взлетят ввысь под ахи и охи восторженных девчонок! А долгие командировки в глухих селах, разбросанных по всей стране? Опять куражатся, идут экипажем под теми же восхищенными взглядами уже повзрослевших девочек. Шапки набекрень, эполеты полыхают золотом.
Девочки давно выросли, а летная форма им все так же нравится. И вдогонку пилотам летят охи и ахи: «Ах, как жаль, что во дворе нет аэродрома!»
К слову, о форме. Они ведь разные бывают. Вот полицейские сразу вызывают тревогу: «Что случилось?» А летная – это уже другой колор. Тут тебе и вечно синее небо, и «мама, я летчика люблю».
Когда муж уже был на пенсии, сосед пришел с такой странной просьбой: «Григорьевич, у тебя форма летная еще сохранилась ведь? Будь другом, одолжи на недельку. Дело серьезное, с женщиной хочу познакомиться. Уж очень хочу ей понравиться. Вот приеду я к ней такой, летчик…» – Он мечтательно закатил глаза.
Сначала я удивлялась, потом возмущалась, потом почти смирилась с привычками мужа. А привычки были очень непонятными. Куда бы мы ни собирались ехать, он начинал боевой осмотр транспорта только за несколько часов до отъезда. С узлами и собранными чемоданами стою и жду. Жду и смотрю, как он неторопливо обходит машину, пинает по колесам, открывает капот. Ага, еще и уровень масла проверил, сейчас будет доливать. «А вчера не судьба была?» – хочется закричать и вместе попинать колеса.
Сколько лет я спрашивала его об этом! Потом поняла: летная привычка – проверять самолет перед вылетом.
Утром 8 мая перепуганные роженицы пооткрывали окна своих палат: еще нет парада в честь Дня Победы, а на улице кричат: «Ура!»
Мои подруги выпросили автобус на производстве и примчались в Третий ташкентский роддом, где я родила сына.
Роды были знаковые. Муж стрелял волков в казахстанской степи, а я все ждала упрямца, который не хотел появляться на свет. Все было так, как положено в те годы. В больницу по блату: главврачу звонили директор Узмедтехники, начальник ГАИ и прочие высокие лица.
После родов я говорю подружкам с плаксивой миной:
– Я вареники хочу с сырой картошкой.
Одна из них рванулась с криком:
– Поставлю тесто!
Потом остановилась, гневно посмотрела на меня и всплеснула руками:
– Да родила уже ты, какие вареники!
Восьмого мая родился мой сын Дима, Дмитрий Дмитриевич.