Нина Ким – Мемуары Эмани (страница 13)
Учителю сложнее, потому что у него звезда горит на лбу. Меченый. Детей воспитывает, правильным должен быть во всех отношениях. Деревянной походкой идет по сельской улице от школы до дома. На лице улыбка святости, в руках ученические тетради.
И мы, молодые учителя, были такими, без единой промашки в поведении, старались. Но вечерами снимали с себя маски святош и развлекались. Молодость брала свое. Душа требовала перезагрузки. Выплевывали из себя ученые премудрости и дурачились. Мы бегали в гости друг к другу без приглашений. Болтали о разном, делились советами. И, не поверите, играли в дурака.
Расчертим на две половинки лист из школьной тетради, записываем имена для верности счета и режемся. В руках поочередно мелькает колода, и карты веером ложатся перед каждым. Еще и фразами перекидываемся:
– Крести, дурак на месте.
– Шапку сними, да получше.
Крадусь однажды после такой игры домой почти на рассвете, вижу дворничиху. Стоит с метлой и смотрит на меня. Прищурилась, качает головой:
– И муж, и дети, а все бегаешь по чужим мужикам.
Я остолбенела, потом оправдываться начала:
– Мы в карты играли, в дурака.
– Ну да, с королем! – И вдогонку припечатала: – Педагог называется!
До одури в детстве играла в волейбол. На пустыре натянута сетка, ребятня по жребию честно делится на команды. Мое место неизменно под сеткой, потому что умела ловко и неожиданно перекинуть мяч на другую сторону.
Я сразу заняла любимое место под сеткой и в учительской команде. Ловко прыгала и изгибалась, даже лучше, чем в детстве, выросла же.
Короче, я была не последним игроком, иногда даже срывала аплодисменты болельщиков.
Но однажды меня заставили играть в баскетбол! На спортивных районных соревнованиях среди учителей.
Я отказывалась, потому что при росте полтора метра это невозможно. Директор школы стал загибать пальцы, что я получу и не получу, если не буду защищать честь команды.
Делать было нечего, играть так играть. «Уж не сложнее волейбола, бегаю быстро», – решила я и резво помчалась на площадку.
Эх, как весело-то играть в баскетбол, не надо стоять под сеткой и ждать мяч, здесь его отбирают! Пихнула дылду бедром под коленку, такие удары на батуте отрабатывала в институте, выхватила мяч и мчусь с ним. Директор орет: «Брось мяч!» – и показывает, что надо делать. В голове пронеслось: «Фиг тебе, хотел – получай гранату».
Добежала, картинно изогнулась и бросила мяч в корзину, попала. Смотрю гордо на публику, все лежат от хохота, а директор держится за голову. Ничего не понимаю… Поймут те, кто играет в баскетбол! Держать мяч в руках долгое время и бегать с ним по баскетбольным правилам нельзя, нужно отбивать его от пола, а то команде назначат кучу штрафных. Но какой красивый был бросок!
Время тогда было другое – время интеллектуалов и интеллектуалок, время лириков и физиков! Читали книги, спорили до хрипоты на кухне, восторженно захлебывались песнями Высоцкого, Окуджавы, стихами Ахмадулиной и Цветаевой…
И вот я, такая вся из себя интеллектуалка, стою на остановке в казахской степи и спрашиваю: «Это край света? Как здесь можно жить?»
И остановилась здесь на двадцать пять лет… В этой степи цвели не только огромные тюльпаны, но и интеллектуалы высшего пилотажа – шестидесятники! А как они могли и умели дружить, знают только они!
«Ну напиши о нас книгу!» – просили меня.
Мои дорогие, не хватало у меня пороха написать книгу «Ребята с Полторацкой». Вы уже все там, высоко и далеко, между звездами проложили свою улицу. А нас тут так мало осталось… Улыбаюсь своим воспоминаниям.
– Коля, тебе понравилось кукси? (Национальное корейское блюдо.)
– Да, я три тарелки съел!
– Так купи мне в Москве три коробочки тонкой вермишели, тебе же не тяжело.
– Три коробочки? Куплю, конечно.
Ломакин летал по всему Союзу, мог привезти что угодно из больших городов.
Через неделю я заискивающе звоню:
– Коля, ты привез кукси?
В трубке грозное молчание, потом он рявкает:
– Три коробки вермишели по двадцать килограммов ребята тащили на себе в Москве! Они чуть не поколотили меня.
Представив красавцев в летной форме с ящиками на спине, я засмеялась. Он стал заикаться от возмущения:
– Ты еще и смеешься? Мата Хари! – произнес как ругательство.
Васька Махно был самой колоритной фигурой из наших друзей, уверенный на все сто процентов, что он потомок легендарного батьки Нестора Махно.
Васька ужас как любил штаны красного цвета с синими лампасами, которые вечно сползали и висели на бедрах, хромал и любовно поглаживал свой мотоцикл «Урал»:
– Конь мой!
В люльке всегда лежала боевая курпача – тонкое стеганое одеяло – на случай, если какая-нибудь отважная девица поедет с ним в ночь.
После окончания института он работал электриком, потом стал главным инженером на том же предприятии. Приехал как-то на объект с проверкой, а там обхаживают его водителя. Он рассказывает с улыбкой:
– Иду сзади, а они водят хоровод около водителя. Потом узнали, кто из нас Василий Николаевич.
Курбан жил от него через два дома. У него было все для карьеры: узбек по национальности, два года службы в армии и даже рабочий стаж. Писал стихи, мечтал, обладал даром мальчика из трущоб. Не стеснялся, отпихивал всех локтями, не ленился и шел напролом. Несомненно, был колоритной фигурой. Одним из первых начал ездить по всему миру, раздвигая границы привычного. Приехал из Югославии и заливает друзьям про какие-то телефоны, которые можно носить с собой, звонить откуда и куда хочешь. Мы ему не верим и говорим:
– Мели, Емеля, твой сегодня день.
Из Индии опять привез слайды. Смотрим и орем:
– Не заговаривай. Сажай за стол. Уже барашек в тандыре готов, а он про какую-то делегацию рассказывает правительственную.
Он нам фото с Горбачевым, а мы на барашка смотрим…
Однажды пригласил Курбан к себе какого-то профессора важного. Поели-попили, повел его на прогулку по своей улице, удивить хотел гостя.
– Вы знаете, в нашем селе живет потомок батьки Махно, да, того самого. Можем к нему заглянуть.
Заходят они к Ваське. Он в красном трико с синими лампасами, волосатый торс голый, жарит на газовой конфорке автомобильные свечи:
– Чего пришли? Свечи жарю на закуску, выпить принесли что-нибудь?
Профессор таращится на потомка легендарного батьки, глаз оторвать не может. Курбан говорит Ваське:
– Вот тебе тридцать рублей, купи бутылку коньяка.
Купил портвейн. Курбан давай возмущаться, а тот удивляется:
– Считать не умеешь? Вместо одной вон сколько набрал!
И началось у них застолье. На столе широкими ломтями пахучие огурцы и дольки ярко-красных помидоров. Сквозь виноградные листья солнечные зайчики пляшут на бутылках с портвейном. Профессор рот разинул, слушает потомка батьки Махно и качает головой:
– Да, это точно внук Нестора, все замашки атамана, и конь у него, и в бою подранен, и отчаянный, как дед.
Вышли втроем на улицу. Тут кто-то кричит во весь голос:
– Курбанчик, как дела? Я вот с поля еду, прополку закончил, бахча отличная уродилась.
Идет им навстречу Коля Ломакин в шляпе замызганной, резиновых сапогах и в одежде полевой. Профессор назад попятился:
– А это чей потомок? У вас друзья все с историческими корнями?
– Да, – гордо отвечает Курбан, – его предки одними из первых приехали в наши края по земельной реформе Столыпина, а другой дед был личным помощником генерала Черняева, который присоединил Туркестанский округ к царской России.
Про нынешнюю профессию Николая лукавый Курбан умолчал. Колорит важнее истины. Бахчой Николай занимался от полета до полета, был одним из самых лучших штурманов в СССР, с доказательствами – грамотами всякими, как водилось в те времена.
Впечатлительный профессор все записал, потом просился еще в гости.
Компания наша подобралась еще та. Однажды готовимся к Новому году – любимому празднику. Нас шестнадцать человек, восемь пар.
Обсуждаем меню:
– Шашлыки? Нет, холодно на улице, кто их жарить будет…