Нина Ким – Хвосты Кумихо (страница 8)

С другой стороны, если по чесноку, в смысле, по-честному, она права. Соджун перед школой нюхал свою одежду и задыхался: запах чеснока пропитал ткань и сильно била в нос.

Так, кажется, завтрак закончился. Задребезжала посуда. Наверное, отец отодвинул от себя низкий столик для еды. Раздались легкие шаги, дверь скрипнула. Через какое-то время закряхтел дед. Опять скрипнула дверь. Всё.

Мальчишка быстро откинул одеяло, натянул домашнюю одежду и стремглав помчался на улицу прятаться от соевых бобов, вернее, от мясорубки. Пусть работают те, кто три раза в день ест тяй17. Надоело ему дома. Тошно. И на улице не лучше. Про школу вообще хочется забыть, как про страшный сон. Он засмеялся, представив, как сестры будут работать до вечера. Брату повезло. Маленький еще. И дурачок. Сядет около сестер и уставится на мясорубку.

В прошлом году, когда готовили пасту, Соджун затолкал в нос зернышко сои. Интересно стало, откуда она вылезет. Из уха или из глаз? Но почему-то из носа хлынула кровь. Он испугался и закричал:

– Кровь идет!

– Что случилось? – кинулась к нему амя, подобрав черную сатиновую юбку до пят.

– Опять что-то натворил, – поднялась мать с циновки.

– Горошинка в носу, не знаю, как она попала туда.

Мать помчалась на кухню и принесла банку с черным перцем. Ткнула его туда и закричала:

– Нюхай, втягивай в себя. Сильнее, еще сильнее!

Сын почти задохнулся от запаха перца, затем громко чихнул. Красное зернышко вылетело из правой ноздри и упало перед матерью. Амя радостно вскрикнула и подбежала к внуку, подняла его голову и заглянула в нос, который продолжал кровоточить. Заставила лечь на циновку и велела не двигаться. Полежав немного, он тихо приподнялся, чтобы незаметно выскользнуть на улицу. Но не тут-то было. Крепкая рука матери влепила ему затрещину и посадила его около мясорубки:

– Будешь работать до конца, пока не перекрутишь всю сою.

Отпустили детей поздно вечером, когда из перекрученной массы налепили кругляшки, сложили их друг на друга, перевязали и подвесили на гвозди, прибитые к стене комнаты. В этой комнате спали дети, амя и абай – бабушка и дедушка. По ночам кругляшки мерцали в лунном свете и пугали Соджуна. Ему казалось, что в дом пробрались чудовища. Облепили стены и ждут момента, чтобы отравить спящих смертоносным газом. Как в концлагерях. Душа его уходила в пятки, он боялся, что не доживет до утра. Утром чудовища превращались в соевые лепешки, спокойно висели на стене и сохли, покрывались плесенью и воняли. Раз в неделю их снимали со стены, переворачивали, затем заново складывали столбиком и возвращали на место.

В начале сентября разломанные куски лепешек нещадно скребли железными щетками, вымывали плесень и пыль. Очищенные куски плавали в огромной эмалированной кастрюле с водой и разбухали. Мама и амя поочередно месили коричневую массу до тех пор, пока она не становилась однородной. Из мешка горстями доставали крупную соль и широким движением посыпали коричневую массу. Перемешивали и перекладывали в сухую кастрюлю. Через месяц амя, сгорбившись еще больше от волнения, входила в кладовую и подходила к кастрюле. Бормоча непонятные слова, открывала крышку. Свет проникал в приоткрытую дверь и плясал на ее подвижных губах. Она причмокивала, пробовала свежую соевую пасту и приговаривала довольным голосом, что соль в меру, что тяй набрал силу и вошел в цвет. Бережно набирала ложкой небольшую порцию и вносила в дом. Вечером семья торжественно ела суп из свежей соевой пасты и каждый приговаривал, что все очень вкусно. Амя светилась от радости. Не зря она считалась мастерицей по приготовлению самого важного продукта в корейском меню.

После ужина Соджун выскользнул за дверь и помчался во весь дух. Остановился у дома одноклассника Фили и постучал условленным знаком.

– Чего так стучишь? Мать ругается, говорит, что стекла разобьем.

– Выходи на улицу, жиртрест.

Обиженный друг вскинул узкие глаза и нерешительно произнес:

– Попозже, когда прополку в огороде закончу.

– Вот ты дурак, делаешь все подряд, что тебе велят. Выходи, покажу интересную штучку.

Филя задумался, прикусив толстую нижнюю губу. Затем оглянулся по сторонам и выпрыгнул в окно.

– Смотри, сколько махорки натырил у деда, сейчас курнем.

– А спички есть? – Филя с сомнением оглядел махорку.

– Есть, шевелись живее. Еле из дома убежал.

Друзья торопливо пошли к тайному месту, уселись в скудной тени и принялись за дело. Заворачивали махорку в газетные обрывки, разминали пальцами и прикуривали. Втягивали крепкий дым, кашляли и опять затягивались. Кружилась голова, подташнивало, но они не хотели казаться слабаками.

–Теперь твоя очередь, тащи и ты махорку, – Соджун в упор смотрел на Филю.

– Как?

– Каком кверху, твой отец тоже курит, пусть делится с нами.

– Он знает, сколько у него папирос в пачке.

– Жмот. Короче, он считает, а ты тыришь.

Соджун знал, что с Филей каши не сваришь. Постоянно оглядывается на своих родителей: отругают его или похвалят, заметят или не заметят очередной побег с уроков, спрашивать разрешение или не спрашивать на каждый чих. Хмурое лицо, лоб в морщинах, как у старика, бегающие глаза, привычка смотреть в сторону, а не на собеседника раздражали Соджуна. Глаза Фили бегали в поисках решений и находились в постоянном движении. Придется самому думать.

И он разработал план. В обед, когда дед устраивал себе тихий час, прокрался в комнату. Пополз по заранее намеченной тропе, чтобы пробраться к «жертве»: достать кисет из-под матраса, отсыпать махорку и, самое главное, вернуть на место. Дед спал. Бормотал во сне, постанывал, словно у него что-то болело. Соджун хотел спросить, все ли у дедушки в порядке. Уже протянул руку, но передумал: вдруг операция сорвется. Надо действовать по плану.

Вечером, когда спал зной, он направился к площадке, где обычно собирались пацаны. И здесь, перед публикой, Соджун медленно и торжественно начал представление. Достал кисет, свернул самокрутку, размял табак и чиркнул спичкой. Затянулся. Это он отрепетировал заранее.

В первый раз во время репетиции чуть не задохнулся. Голова закружилась так сильно, что пришлось прислониться к стене сарая и закрыть глаза. Как противно. Но в кино настоящие мужчины курят, красиво держат папиросы в растопыренных пальцах и выпускают дым колечками. Надо научиться. Глубокий вдох и выдох, еще раз вдох и выдох. Его вырвало. Через какое-то время он побрел домой. Амя всплеснула руками:

– Что случилось? Лицо зеленого цвета, сейчас деда позову.

– Не надо, спать хочу, – он отвернулся в сторону, чтобы скрыть запах табака. Странно, дед смолил, как паровоз, и его не тошнило. Спросить бы у него, но нельзя. Через неделю он попытался еще раз. Удивительно, но его не вырвало, и головная боль отступила. Вскоре, осмелев, Соджун стал затягиваться, как дед.

И вот наступил долгожданный момент! Мальчишки ждали, нетерпеливо наблюдая за его руками, а он не торопился, разжигал их любопытство. Медленно поднес огонь к самокрутке, затянулся, отбросил щелчком спичку и выдохнул колечки дыма. Откинул правую руку с папиросой, зажатой средним и указательным пальцем, небрежно спросил:

– Кто хочет покурить?

Соджун чувствовал себя героем: он стал первым, почти как Соколиный Глаз, опытным следопытом и охотником – научился добывать табак, курить и заметать следы. К концу лета все мальчишки научились курить. Они и вести себя стали по–другому: плевались, размахивали руками и громко спорили, убеждали друг друга ломкими голосами, кто прав, а кто не прав.

Тем, кто не смог добыть курево, дедушкин кисет щедро протягивал щепотку табака, крепкого и дразнящего за версту своим запахом.

Больше ничего нового не происходило.

Школа, дом. Одни и те же действующие лица. Унылый дед, ворчливая бабка и лицемерная мать с постным лицом при стариках и веселым без них. Одинаковые дни. Завтрак. Звяканье посуды. Опостылевшая еда. На его возмущение мать советовала не есть, амя впаривала дурацкий «емари» – очередную корейскую легенду.

Какой-то великий Хванун, Соджун не знал и знать не хотел о нем, дал медведице и тигру, пожелавшим превратиться в людей, по двадцать долек чеснока и полыни. Велел принимать в течение ста дней. Тигр сдался после двадцати дней, а медведица выдержала и превратилась в женщину.

Самое главное – запах чеснока отпугивает нечисть. Даже драконы избегают прилетать в места, где люди употребляют в пищу священную еду.

Такую ересь придумать: чеснок – священная еда! По легенде корейцы давно уже превратились бы в медведиц, и опять в людей; ведь съели гораздо больше, чем по двадцать долек в день. И ели чеснок не сто дней, а всю жизнь. Тигр и двадцати дней не выдержал. Сбежал. Про полынь, которая тоже, якобы, приносила пользу, Соджун и слышать не хотел. Она пучками висела у них дома и тоже воняла. Собирали эту вонючку дети. Абай заставлял. Попробуй ослушаться, мир перевернется. Правда, они с мальчишками сначала выходили на «тропу войны» и ловили змей. Забивали их палками и закидывали в кусты. Но однажды случилось странное. Он хотел украсить полынный букет добычей. Снять скальп, как делали индейцы, и обвязать букет змеиной кожей, словно ленточкой. Уже почти достал палкой неподвижное змеиное туловище, как наткнулся на пустоту. Начался сильный ветер, который вырывал с корнем сухие кусты и разносил по воздуху странный запах. У Соджуна закружилась голова. Рядом застыли мальчишки с поднятыми копьями. На них, подняв маленькую головку, смотрела змея с хвостом, свернутым в пушистый клубок. Сделав резкое движение, выбила палку из рук Соджуна, затем исчезла, оставив на песке странные знаки, похожие на иероглифы.