Нина Ким – Хвосты Кумихо (страница 6)

– Амя, амя, – лопотал он и протягивал к ней руки.

– Да, я твоя амя, твоя бабушка, – умильным голосом произнесла хозяйка. Она ликовала, что мунбэ, старинный оберег, не потерял своей волшебной силы. Теперь судьба оберега и судьба Соджуна слились в одно целое, наследник будет здравствовать долгие годы, и род продолжится.

Мужчины стояли на улице и протягивали друг другу кисеты:

– Берите, махорка неплохая.

– Угоститесь и моим табаком.

Из развязанных мешочков доносился крепкий табачный запах, пальцы с пожелтевшими ногтями осторожно брали щепотку из широко распахнутого кисета и сворачивали самокрутку. Если женщины смеялись и вскрикивали от удивления, то мужчины вели себя степенно. Соблюдали восточные церемонии: никого не осуждали, не высмеивали, говорили намеками. Откровенными и резкими они становились дома. Детям строго-настрого повторяли, что надо почитать старших: здороваться с ними двумя руками, выбирать вежливую форму обращения, не перебивать взрослых в разговоре, не произносить при них бранных слов, вставать, когда гости приходят, вставать, когда гости уходят. Доставалось и женам. Особенно тем, кто любил болтать и разносить вздор, похожий на рисовую шелуху.

Ближе к обеду приходили основные помощники – парни. Учтиво подходили к взрослым и здоровались, протягивая обе руки. Затем отходили в сторону и ждали, пока им приготовят место для работы. В центре двора Ольга постелила мешковину, поверх нее чистую простыню, затем уже клеенку большого размера. На нее установили деревянное корыто с оцинкованными дном и высоким краями. Рядом стояли два ведра с чистой водой, откуда торчали батоги15. Парни наблюдали, как хозяйка снимала крышку с котла, отмахиваясь от пара, брала горячую полотняную ткань за концы и перекладывала в эмалированный таз. Затем весь рис опять перекладывали порциями на дно корыта, и начиналось представление.

На сцену выходили парни. Волосы перехвачены на лбу скрученным платком, рукава рубашки засучены. Один из них всей грудью вдыхает воздух и высоко поднимает деревянный молот с утолщенным концом. Глаза зрителей устремляются вверх и опускаются вместе с резким ударом по массе горячего риса. Второй поднимает молот, повторяя движение напарника и с резким выдохом опускает вниз. Ритм пойман, удары чередуются равномерно, парни вдыхают и выдыхают воздух, стараясь не сбиться с темпа. Каждые тридцать минут они меняются местами и заканчивают работу до того, как рис не успел остыть. Зрители молча наблюдают за ними, любуются молодой силой и энергией и вспоминают, как сами когда-то били чальтог.

Сноха Ольга ловко собирает готовый хлеб со дна деревянного корыта, накрывает сверху чистой тканью и заносит на кухню. Там уже стоят подносы со сладкой присыпкой из отваренной фасоли. Всё. Главное угощение готово.

Молодая женщина, подруга Ольги, сразу принялась за работу: окунала нож в холодную воду, отрезала кусочек от общей хлебной массы и складывала на тарелку. Здесь тоже таились свои хитрости. Кусочки должны быть маленькими, одинаковыми по форме, красиво лежать на тонком слое фасолевой присыпки. Женщина остановилась на минуту, полюбовалась своей работой и обрадовалась, что ряды ровные. Старые тетки не смогут перемывать ей косточки за наспех сделанную работу.

Первыми угощают парней. Для них уже накрыт стол в отдельной комнате на низком полу. В этот день им можно даже выпить рисовую водку, закусить и чувствовать себя вольготно без старших.

Им предлагают добавки, но парни отказываются, как того требует этикет. Не выслушав до конца, сноха Ольга выходит из комнаты и возвращается с подносом, заставленным едой. Острый запах кимчхи и других панчай – зимних солений – наполняет комнату, а парни придвигаются к столу, от которого минуту назад отодвинулись. Вскоре ребята, насытившись, начинают разговаривать о чальтог, как надо опускать деревянный молот, чтобы не промахнуться. Наконец-то, увидев ночь за окном, поднимаются с гудури, отряхивают с себя крошки еды и прячут под низенький стол пустую бутылку. Усталые, но довольные, выходят на улицу и благодарят хозяев за угощение. Хозяйка дома, бабушка именинника, в ответ церемонно благодарит помощников за работу и приглашает их на асянди: стол внук будет принимать в двенадцать часов дня.

Большой дом замирает и погружается в сон, оставляя на утро праздничные хлопоты. Все готово. Все сделано по обычаю. Ребенок дожил до асянди. Переживать больше не о чем.

На следующий день утром нарядные гости собрались во дворе Большого дома. Топтались на месте и поглядывали на небо, пытаясь определить время. Именинник должен принять стол до двенадцати часов, непременно в первой половине дня, ибо жизнь его только начинается.

По случаю праздника женщины нарядились в праздничную одежду. Из-под ярких платков выглядывали блестящие волосы, подхваченные на затылке шпильками. Блеск волосам придавала рисовая вода, в которой поселковые модницы мыли головы.

Мужчины тоже постарались. Облачились в светлые рубашки и выходные брюки, ждавшие своего часа на самодельных вешалках из сухих веток, обрезанных с чинары.

Вскоре в дверях показался отец ребенка:

– Проходите в дом.

– Да, уже пора, – закивали гости и, переступив порог Большого дома, оказались в небольшой комнате. Увидели низкий деревянный стол с еще не потемневшими краями – видно, хозяин сам потрудился на славу к этому дню. Сквозь маленькое окно солнечный свет освещал коричневую книгу с иероглифами, новую ручку для письма, лук со стрелами и денежные купюры по пять рублей. На заднем плане стола тускло мерцали небольшие алюминиевые чашечки с чальтокк, фасолью и рисом. Все по традиции, все как надо, не пропущена ни одна деталь для именинника.

Возбужденные голоса витали в тесном пространстве: гости гадали, что выберет ребенок, какую судьбу предскажет себе:

– Если бы мне вернуться в день своего асянди, я выбрал бы деньги. Жил бы припеваючи.

– А я бы чальтокк бил бы и ел бы.

Смех и оживленные реплики потонули в возгласах гостей. Наступила полная тишина. Женщина в прекрасном одеянии: в белой шелковой блузе с изящным бантом и в длинной до пят голубой шелковой юбке вела за руку наследника. Судя по ее ханбок, она принадлежала к знатному роду. Потрясенные гости не сразу узнали в ней хозяйку дома, амя, бабушку именинника.

Шаг, еще шаг. Величественным жестом хозяйка дома подтолкнула мальчика:

– Соджун, возьми со стола все, что тебе нравится.

Мальчик робко шагнул вперед и оглянулся на нее.

Гости пришли в себя и стали подбадривать именинника громкими криками:

– Деньги возьми!

– Книгу!

– Мужчина же, бери оружие!

Но внимание мальчика привлек деревянный мунбэ. Бабушкино сердце ликовало. Теперь и навсегда дорогой внук и его дети будут под защитой тигра и дракона.

Худая детская ручонка потянулась вперед и остановилась. Остановилась, как сломанный стебель, и повисла в воздухе. Никто не понял, что случилось. Почему лицо мальчика почернело, а из открытого рта донеслись свистящие хрипы. Тело сползло вниз, дернулось и упало к ногам бабушки. Она закричала. Потом стала поднимать безвольное тельце внука. Опять закричала и позвала мужа. Сэнсей застыл на месте. Он видел перед собой умирающего наследника и жену с лицом, похожим на белую маску. В окне мелькнула тень. Опять она. Ладно его она не оставила в покое, так теперь и до единственного внука добралась.

В это время Ольга, мать именинника, раздвигала толпу и пыталась пробраться к сыну. Наконец-то ей удалось вырвать его из рук свекрови и выскочить на улицу. Она побежала к станции. Бежала, не чувствуя усталости, повторяла, как заклинание:

– Дюктимара – не умирай, не умирай, не умирай.

Нарядный платок сорвался с головы и взвился вверх, словно хотел передать Небесам просьбу матери: дюктимара.

Остановилась перед больничным зданием, взглянула на сына и открыла дверь согнутым локтем. Не успела захлопнуться дверь, как она уже стремглав мчалась по коридору и ворвалась в ординаторскую. Оторвала худенькое тельце от себя и, сдерживая рыдание, протянула сына врачу. Он взглянул на лицо женщины, наполненное ужасом, молча положил мальчика на кушетку и склонился над ним. Фонендоскоп зловеще мерцал в сумрачной комнате, слабо освещенной лампочкой, лицо врача становилось напряженным и мрачным. Перевернул худенькое тело на спину и опять приник к нему, прислушиваясь к хрипящим звукам, доносящимся из фонендоскопа. Сел на стул и замолчал. Ольга сползла на пол, обхватила его за ноги и с мольбой глядела на него. Врач посмотрел на вздрагивающие плечи женщины и кивнул медсестре в сторону палаты.

Сына лечили больше месяца. Трижды в день кололи пенициллин, давали какие-то таблетки и делали прямое переливание крови. Не один раз Ольга смотрела, как медленно перетекает в синюю венку сына её кровь. Так медленно, что он не подавал признаков жизни. И вот однажды раздался слабый писк, который перешел в еле слышный плач. Потом еще и еще. Она закричала вместе с ним, заплакала вместе с ним. Врач, услышав громкие рыдания, открыл дверь в палату. Мать ребенка торопливо произносила слова благодарности на узбекском, русском и корейском языке, словно хотела собрать все языки мира, чтобы выразить свои чувства:

– Рахмет, рахмет, спасибо, гамза ханида!