Нина Кенвуд – В моей голове (страница 8)

– Как всегда, много дел. Ты же знаешь.

– Ага. Ты все еще работаешь в том баре?

– Нет, я уволилась.

– Правильно. Их менеджер – настоящий урод.

– Урод – не то слово. Откуда вы двое друг друга знаете?

До меня даже не сразу доходит, что Ванесса обращается ко мне и Алексу. Это странный вопрос – как будто мы с Алексом вместе, как будто история нашего знакомства и правда имеет какое-то значение.

Я нервно смеюсь.

– Натали дружит с Заком. Ты наверняка видела ее у меня дома, – говорит Алекс.

– Точно! А я все думаю, откуда мне знакомо твое лицо.

Я не знаю, что на это ответить. Вообще-то мы с ней учились в одной школе. Но я придерживаюсь своего фирменного стиля общения и ничего не говорю.

– Ладно, пойду поздороваюсь с Джеки. Поговорим позже. – Ванесса на миг прикасается к руке Алекса и покидает кухню.

Как только она уходит, он шумно вздыхает.

Я сажусь на банкетку рядом с ним.

– Вы с ней остались друзьями?

–Не совсем. Или да, мы остались друзьями, но все как-то странно.

– Мне очень жаль, – говорю я.

– Чего жаль?

– Ты увидел ее, и тебе стало грустно.

– Нет. Мне не грустно. Я… – Он умолкает, не договорив.

Я вопросительно смотрю на него.

Он сидит, скрестив на груди руки, словно не собирается ничего говорить, но потом произносит:

–Ну да. Чуть-чуть грустно.

– Да уж, невесело.

–Но я не хочу ничего возвращать. Не хочу. Просто мне… я не знаю. Все как-то странно.

Алекс начинает дергать ногой, и я кладу руку ему на колено, чтобы он перестал. И только потом, когда я убираю руку, до меня вдруг доходит, что раньше я никогда не прикасалась к нему. Мне становится ужасно неловко. Мы не в тех отношениях, чтобы я так запросто трогала его за ногу.

Он смотрит на меня так, будто думает о том же самом.

– Зак тоже вечно дергает ногой. Меня это бесит, – говорю я, потому что мне хочется объясниться.

– Наверное, это у нас семейное, – улыбается Алекс.

– Или Зак просто подражает старшему брату.

– Даже страшно подумать, чему еще он от меня научился.

–А что, по-твоему, самое лучшее в том, что у тебя есть три брата?

Я задала этот вопрос, потому что он кажется мне интересным. И еще потому, что я часто задумываюсь, как много, наверное, потеряла, не имея ни братьев, ни сестер. Может, я стала бы совершенно другим человеком, будь у меня старшая сестра, на которую я могла бы равняться, или младший брат, который равнялся бы на меня.

В ответ Алекс морщится.

– Мне действительно интересно, – говорю я. – Потому что я единственный ребенок в семье.

– Ты никогда не бываешь один.

– А что самое худшее? – Кажется, у меня получается задавать интересные вопросы.

– Ты никогда не бываешь один.

–Ха-ха. Очень смешно.

–Просто… иногда они занимают так много места в моей жизни, что я боюсь, что в ней уже не останется места для кого-то еще. И я за них беспокоюсь. С Заком все хорошо, он умный парень, и у него есть ты и Люси. Но я подозреваю, что Энтони обижают в школе, а Гленн считает себя неотразимым, и, когда он станет старше, у него может реально снести крышу. – Он растерянно умолкает и, кажется, сам удивлен своим словам.

Я никогда в жизни не слышала, чтобы Алекс говорил о подобных вещах. И я никогда не сидела так близко к нему. Когда он улыбается, у него вокруг глаз собираются морщинки. У него очень густые кустистые брови. Точно такие же были у Зака, пока Люси не начала их выщипывать.

– Мои родители собираются разводиться.

Даже не знаю, зачем я это сказала.

Он отвечает:

– Я знаю. Слышал, как Зак и Люси обсуждали это. Мне очень жаль. Я всегда думал, что твои родители – идеальная пара.

– Ты с ними знаком?

– Нет. Но мама так много говорит о тебе и о них, что мне кажется, будто я знаю их лично.

–Они расстаются по-дружески, без скандалов и криков. Без ссор из-за денег или дележа имущества, – вздыхаю я. – Все очень культурно.

– Это хорошо.

– И судиться за опекунство им не надо – мне восемнадцать, я уже не ребенок.

– Да, так гораздо проще.

– И я совсем не страдаю по поводу их развода.

– Вообще идеально.

– Да. Идеально. У них будет идеальный развод.

Я стараюсь изобразить взрослый ироничный смех, но получается что-то вроде икоты со всхлипом. Я прикрываю рот рукой и чувствую, что сейчас разревусь. Вообще-то я редко плачу. И никогда – на людях. Даже в тот раз, когда какой-то парень в метро сказал мне громко, на весь вагон: «У тебя что-то на лице», и все обернулись в мою сторону, и я вытерла щеку, решив, что испачкалась арахисовым маслом. А потом тот же парень добавил: «А, это прыщ. Я думал, там что-то прилипло», причем в тот день я едва не опоздала к началу уроков, потому что потратила почти сорок минут, замазывая прыщи тональным кремом, и мне казалось, что у меня с лицом все в порядке.

И я уж точно не собираюсь реветь сейчас, на этой вечеринке.

– Эй, ты чего? – Алекс прикасается к моей руке. Он встревожен и даже как будто немного испуган. Наверное, переживает, что ему придется весь вечер возиться с плаксивой и жалкой подругой своего младшего брата.

Вот теперь я действительно плачу. Я закрываю лицо руками, пытаясь сдержать слезы.

– Все нормально, – говорю я, но сразу понятно, что это неправда.

Что происходит? Я не расплакалась, даже когда родители соизволили сообщить мне эту новость. Наверное, все из-за слова «развод». Я впервые произнесла его вслух, хотя постоянно об этом думала. Если родители решили расстаться, значит, развод неминуем.

Я по-прежнему закрываю лицо руками. Хочется спрятаться в ванной, но мне невыносима сама мысль о том, что меня опять будут оттуда вытаскивать.

Алекс вновь прикасается к моей руке, придвигается ближе ко мне и шепчет:

– Ты, наверное, еще не знаешь, но на вечеринках не принято плакать.

Я издаю беззвучный смешок.

– Я не плачу.

Я вытираю щеки и делаю глубокий вдох. Возьми себя в руки. Когда я плачу, мой нос краснеет и опухает, и сопли текут из него, как из крана. Глаза тоже краснеют и опухают. И начинает болеть голова. Слезы не приносят мне облегчения.