Нина Кенвуд – В моей голове (страница 10)
Все смеются и перечисляют различные варианты всего, что можно успеть за минуту. У меня кружится голова. От того, как стремительно одна кошмарная ситуация (мой полный провал в игре с выпивкой) сменилась другой, столь же кошмарной (мой будущий полный провал в игре с поцелуями).
Я незаметно пододвигаю свой стул ближе к Оуэну, чтобы было не очень понятно, на кого укажет бутылочка: на меня или на него. Всем, конечно, захочется, чтобы она указала на Оуэна, и я смогу вежливо прикинуться мебелью.
Я не хочу играть в эту игру.
Не хочу так отчаянно, что достаю телефон, быстро пролистываю контакты и почти нажимаю на слово «мама», но потом представляю, как когда-нибудь в будущем говорю своему любознательному ребенку: «Я сбежала с той вечеринки еще до начала игры, так что нет, солнышко, я никогда не играла в бутылочку», и мой ребенок глядит на меня с явным разочарованием. Только поэтому я решаю остаться: чтобы мой воображаемый будущий ребенок не разочаровался в моем жизненном опыте. В общем, вполне убедительная причина. Не хуже любой другой.
И потом, это всего лишь одна минута. Меня никто не заставит делать что-то такое, чего мне не хочется. Да и вряд ли у кого-то возникнет желание со мной целоваться.
Я вижу, что все мысленно уже подбирают себе партнеров: с кем им хотелось бы уединиться, а с кем – точно нет. У нежелания что-либо делать есть и обратная сторона: страх, что никто не захочет иметь со мной дело, пусть даже я и сама не хочу.
Какая-то незнакомая девушка крутит бутылочку первой. Горлышко указывает на Оуэна. Все аплодируют. Они вдвоем уходят за дом, и начинается обратный отсчет по секундомеру на чьем-то айфоне. Мы сидим в тишине, и примерно секунд через двадцать я понимаю, что мне жутко скучно. За «Семь минут на седьмом небе», наверное, можно и вовсе уснуть от скуки. Последние десять секунд все отсчитывают хором вслух и опять аплодируют, когда эти двое появляются, загадочно улыбаясь.
Они возвращаются в круг, и теперь уже Оуэн – с видом, настолько самодовольным, что на него противно смотреть, – крутит бутылочку. От волнения я делаю большой глоток пива (хотя в мире нет ничего отвратительнее, чем вкус пива), едва не давлюсь этим несчастным глотком и сразу же начинаю переживать, что теперь у меня изо рта пахнет пивом.
Игра идет, бутылочка крутится. Если подумать, это какая-то странная и не слишком справедливая игра, придуманная будто бы только ради развлечения определенной компании. Никто толком не знает, кто к кому испытывает симпатию или безразличие. Один парень крутит бутылку – она указывает на другого, и он просто делает это снова, будто ничего особенного не произошло. А если кому-то в компании не хочется участвовать или выражать симпатию к случайному человеку, ему остается либо сказать об этом прямо, либо просто смириться и сыграть по правилам.
Я все еще размышляю, какая это дурацкая игра, почти довожу себя до состояния ненависти ко всему миру и сгораю со стыда за то, что вообще о ней упомянула, и тут бутылка, которую крутанула одна из девушек, указывает на Алекса. Они смеются и уходят за дом. Алекс выглядит совершенно расслабленным, а у меня сводит живот.
Мы отсчитываем последние десять секунд, всем уже становится скучно.
Алекс и девушка возвращаются в круг. Оба довольные и улыбаются.
– Мне уже надоело, – говорит Радж.
Алекс крутит бутылку. Она лениво вращается, мы наблюдаем, как она замедляется и указывает точно посередине между мной и Оуэном.
–Непонятно. Давай еще раз,– командует Лана-Петра.
–Почему непонятно? Выпало на нее.– Кто-то из парней указывает на меня.
Все глядят на меня. Я собираюсь сказать, что мне тоже надоело играть, но почему-то не говорю. Просто молча встаю и иду вслед за Алексом, который уже почти скрылся за домом.
Меня всю трясет, ноги сделались ватными.
Между домом и деревянным забором – проход шириной примерно в метр. Здесь царит полумрак. Чуть дальше, совсем в глубине, виднеется паутина, старые грабли, метла и что-то похожее на груду кирпичей. Декорации явно не романтические. Мы стоим почти вплотную друг к другу. Алекс – прислонившись к забору. Я – привалившись спиной к стене дома. Я беспокоюсь о пауках и жуках, которые могут забраться мне в волосы.
– Я не целовался с Сарой.
– Сара – это кто?
– Девушка, с которой мы уединялись.
– Хорошо. То есть мне все равно. Нам тоже не обязательно целоваться. – Судя по ощущениям, у меня горят щеки.
– Я знаю.
– Совершенно дурацкая игра.
– Ты сама предложила сыграть.
–Я не предлагала в нее
Прошло уже тридцать секунд. Теперь сорок. Мы не будем целоваться. Конечно не будем. Нам слышно, как все остальные начинают десятисекундный обратный отсчет. Алекс немного сдвигается, его кроссовка касается моей. Я не знаю, нарочно или случайно.
– Три. Два. Один!
Мы оба мнемся, как будто стесняясь. Потом я отрываюсь от стены дома, и Алекс отрывается от забора одновременно со мной, и получается, что мы как бы шагнули друг другу навстречу и едва не столкнулись.
Кажется, он собирается что-то сказать, и я придвигаюсь чуть ближе. От него на удивление вкусно пахнет.
Алекс не говорит ничего, но подается вперед и нежно целует меня в щеку. У него мягкие губы и колючая щетина.
Сердце бешено бьется в груди.
– Эй, вы там! Ваша минута закончилась!
Алекс уходит за угол дома, и я плетусь следом за ним.
Ванесса смотрит на нас обоих. Я сажусь на свой стул и старательно делаю вид, что ничего необычного не произошло. Хотя меня немного трясет.
Всем уже надоело играть в бутылочку, и теперь все просто сидят и болтают. В течение следующего получаса Алекс вообще на меня не смотрит – я точно знаю, потому что каждую минуту украдкой поглядываю на него. Зато Ванесса на меня смотрит. Еще как смотрит! Несколько раз я замечаю, как она быстро отводит взгляд.
В половине одиннадцатого я начинаю собираться домой. После игры в бутылочку я почти ни с кем не разговаривала и поэтому не знаю, надо ли сообщать о своем уходе или можно просто тихонько улизнуть.
Я на миг зависаю рядом с Оуэном, но он погружен в разговор со своими друзьями. Он поднимает глаза, я машу ему рукой, и он машет в ответ. Я почему-то уверена, что на этом мое общение с Оуэном Синклером благополучно закончится. Я понимаю, что мне все равно, и меня это радует.
Я вызываю такси, и приложение сообщает, что машина находится в двух минутах от дома. Я прохожу через гостиную, и там сидит Алекс в компании нескольких человек, включая Ванессу. Он мне улыбается.
– Привет опять.
– Пока, – говорю я.
– Уже уходишь?
Его голос звучит… раздосадовано? Удивленно? Может быть, с облегчением? Жалко, что рядом нет Люси. Она помогла бы мне разобраться.
– Да, – отвечаю я.
Он встает с дивана и подходит ко мне.
– Как ты будешь добираться до дома?
– На такси.
Даже не знаю, почему я отвечаю так резко и односложно.
Алекс хмурится:
– Это не опасно?
– Ты сам никогда не ездил на такси?
– Нет, я имею в виду…
– Не опасно ли девушке ехать одной на такси поздно вечером?
– Да.
– Это обидный сексистский вопрос.
– Правда?
– Ага.
На самом деле я понятия не имею. Я считаю себя феминисткой, но пока что не знаю всех правил. Мне нравится, что Алекс обо мне беспокоится, но мне не нравится, как он думает обо мне: будто я неразумный ребенок, неспособный самостоятельно добраться до дома.
– Возьми мой номер и обязательно напиши, когда доберешься, – говорит Алекс.
– Зачем? Не надо.
Даже не знаю, почему я так сказала, ведь от одной только мысли о том, чтобы обменяться с Алексом номерами, у меня учащается пульс и кровь приливает к щекам. Мы с Люси давно пришли к мысли, что, когда парень просит твой номер или хочет дать тебе свой, это уже о чем-то да говорит. Но здесь не тот случай. В отношении Алекса ко мне есть что-то братское. Я не хочу, чтобы он относился ко мне как к женской версии Зака. Я хочу, чтобы он думал обо мне так же, как думает о Ванессе, но без груза прошлого.
– Да ладно. Если мама узнает, что я отпустил тебя одну на такси и не убедился, что ты благополучно добралась до дома, она оторвет мне башку.
Это правда. Мариэлла регулярно внушает своим сыновьям, что они должны быть настоящими мужчинами, а настоящий мужчина, помимо прочего, всегда заботится о безопасности женщин.
– Хорошо.