Нина Кенвуд – В моей голове (страница 11)

Я отдаю Алексу телефон, и он добавляет свой номер в мои контакты. Потом мы прощаемся. Что-то мелькает в его глазах. Что-то… мягкое. Теплое. Или, может быть, мне показалось. Или у него в глазах отражается свет от лампы в углу. Или он думает о Ванессе, а я уже напридумывала себе невесть что.

Может быть, я и списала бы все на свое разыгравшееся воображение, если бы не тот поцелуй в щеку.

Я жду машину на улице и периодически поглядываю через плечо, не побежит ли за мной Алекс (в киноверсии моей жизни какой-нибудь парень всегда бежит следом за мной под драматический саундтрек), но его что-то не видно. Подъезжает такси.

Я сажусь и пишу сообщение маме. Мол, все нормально, я еду домой.

Буквально через пару минут приходит сообщение от папы:

Ты все еще на вечеринке?

Папа пока что не переехал и живет в нашем доме. Почему мама ему не сказала, что я уже еду домой? До меня вдруг доходит, что теперь так будет всегда. Жизнь с разведенными, но заботливыми родителями означает, что мне придется общаться отдельно то с одним, то с другим. Придумывать ложь, которая прокатит по раздельности для них обоих, если мне будет нужно соврать. Следить за тем, чтобы каждому доставалось всего поровну, вплоть до чертовых текстовых сообщений.

Такси подвозит меня прямо к дому. Прежде чем войти, я пишу сообщение Алексу:

Я дома

Собираюсь добавить смешную гифку или какой-нибудь смайлик, но решаю, что лучше не надо. Потому что не могу придумать, как передать нужный тон, чтобы он сразу понял, что я веселая, очаровательная девчонка, но мне, в общем-то, безразличен какой-то там Алекс – у меня много друзей, и многие парни в меня влюблены, и, может быть, я переписываюсь с кем-то из них прямо в эту минуту.

Ответ приходит мгновенно:

Хорошо. До встречи

Я ничего не пишу, но уже совсем ночью, когда ложусь спать, открываю нашу коротенькую переписку и прокручиваю в голове миллионы сценариев: что я могла бы ему написать, как бы он мне ответил и что могло бы произойти дальше.

Я никак не могу перестать думать о поцелуе. Этот поцелуй в щеку – величайшее романтическое событие в моей жизни (если тут вообще было хоть что-нибудь романтическое).

Думать о поцелуе в щеку – все равно что нажимать на синяк, но вместо боли я чувствую прилив счастья. Сейчас самое подходящее время для счастья. Пока я не разочаровалась. Пока не узнала, что Алексу я ни капельки не интересна. Пока сама все не испортила. Сегодня ночью возможно все.

6

Полный дом гриффиндорцев

– Давай рассказывай, – говорит Зак.

– И как можно подробнее, – подхватывает Люси.

Мы сидим втроем у Зака на веранде. Люси с Заком устроились в одном шезлонге. Она положила голову ему на грудь, ее волосы разметались во все стороны. Мое эгоистичное сердце все еще отзывается болью, когда я вижу, как они обнимаются. Я люблю их обоих и, по идее, должна бы радоваться их счастью, и я действительно рада за них, но мне все равно немного грустно. Видимо, все дело в том, что теперь они вместе и уже не нуждаются в моей любви так же сильно, как я нуждаюсь в их любви.

К тому же сегодня я вся на взводе, потому что Алекс может быть дома, и существует вероятность, что мы с ним пересечемся. Я не хочу с ним разговаривать, но мне нужно увидеть его при свете дня, чтобы окончательно разобраться в своих чувствах. Всем известно, что нельзя доверять чувствам, возникающим ночью, – и чем позже час, тем меньше чувства заслуживают доверия. Все, что ты чувствуешь после десяти часов вечера, уже подозрительно, а все, что чувствуешь после полуночи, надо сразу отбросить.

Утром я вымыла голову и надела свои лучшие джинсы и облегающую футболку с глубоким вырезом, которую мы с Люси называем «футболкой с бюстом». По вполне очевидным причинам: в ней мое декольте выглядит великолепно. Обычно я не заморачиваюсь, что надеть, а просто хватаю из шкафа (или даже с пола) первое, что попадается под руку, собираю немытые волосы в небрежный пучок и не смотрюсь в зеркало, чтобы не застрять в замкнутом круге самоуничижения, потому что я не прилагаю никаких усилий, чтобы себя «приукрасить», и мне, конечно, не нравится, как я выгляжу, если я не прилагаю усилий, но я все равно не стараюсь выглядеть лучше, хотя могла бы и постараться. Меня зарубает на этих мыслях, и я трачу много энергии только на то, чтобы не прилагать никаких усилий. Однако сегодня я все-таки постаралась и даже принарядилась. В смысле, надела те вещи, в которых я себе нравлюсь.

Когда я пришла, Люси первым делом спросила, почему я надела футболку с бюстом. В ответ я пожала плечами и невинно захлопала глазами:

– Все остальные футболки в стирке.

По лицу Люси было понятно, что она мне не поверила.

Дело в том, что мне нравится моя грудь. Когда я стою голая перед зеркалом, мне нравится, как выглядит моя грудь. Крепкая, достаточно пышная, немного несимметричная – одна грудь чуть больше другой,– но это нормально, если верить миллиарду статей, найденных мною в интернете. Если я когда-нибудь стану знаменитой и какой-нибудь известный фотограф сделает черно-белую серию моих фотографий в стиле ню, моя грудь, несомненно, будет главной художественной изюминкой. Или, что чуть более вероятно, если мне вдруг взбредет в голову послать кому-нибудь свои нюдсы, моя грудь будет изюминкой порнографической.

Я почти не сомневаюсь, что мой первый и пока что единственный в жизни поцелуй в губы с парнем состоялся исключительно благодаря моей красивой груди. Это было на школьной вечеринке в одиннадцатом классе, куда Люси затащила меня чуть ли не силой. Под «чуть ли не силой» я подразумеваю долгие уговоры с позитивной мотивацией, эмоциональную поддержку и общий энтузиазм. Люси практически нянчилась со мной весь вечер, чтобы я не сбежала домой. Вечеринка уже подходила к концу, и все, кто еще не успел с кем-нибудь поцеловаться и сильно по этому поводу переживал, начали панически озираться по сторонам и хватать первых попавшихся кандидатов, и я уверена, что парня, который выбрал меня, привлекло именно мое декольте – за те три секунды, что он смотрел на меня, прежде чем впиться губами в мои губы. Я вовсе не возражала, даже наоборот, потому что меня начало напрягать, что я никогда ни с кем не целовалась. Одно дело, когда ты еще девственница. Но нет ничего хуже, чем быть нецелованной девственницей, особенно если у тебя плохая кожа.

–Ну, чего?– Люси берет пакет с чипсами, смотрит на него и откладывает в сторонку. У нее уже много недель нет аппетита, и меня это тревожит. Обычно она ничего не ест, если сильно нервничает. (Со мной все происходит с точностью до наоборот.) Когда мы готовились к выпускным экзаменам, мы с Заком приносили ей еду и следили, чтобы она ела, потому что иначе Люси целый день питалась бы одним яблоком. Но теперь-то экзамены закончились. Она получила именно те оценки, к которым стремилась. Скорее всего, она поступит на тот факультет, куда подала заявление. И все же Люси таскает с собой весь накопившийся стресс, как тяжелый рюкзак, который никак не может снять.

– Что «ну, чего»?

– Рассказывай, что было на вечеринке.

–Да рассказывать, в общем-то, нечего. Я пришла. Пообщалась. Вернулась домой.– Я пожимаю плечами так, будто постоянно бываю на вечеринках, а когда меня спрашивают, как все прошло, просто пожимаю плечами. Все как всегда. Ничего выдающегося.

– Всегда есть о чем рассказать, – говорит Люси. – Давай начнем с самого главного: ты целовалась с Оуэном?

– Нет. Господи. Уж об этом я бы точно сказала.

–Что-то указывало на то, что вы можете поцеловаться?

– Нет.

– Вы хоть раз прикасались друг к другу?

– Нет.

– Смотрели друг другу в глаза?

– Вроде нет.

– Разговаривали друг с другом?

Люси умеет вести «допросы с пристрастием», потому что именно так с ней общается ее мама: буквально сбивает с ног пулеметной очередью вопросов. О том, как прошел школьный день. О домашнем задании. О поездке домой на метро. О прогулке от станции до дома. О последней мысли, промелькнувшей у тебя в голове, прежде чем ты открыла входную дверь. Видимо, это такой странный способ подготовить Люси к будущей карьере адвоката.

– Очень условно.

–Ну хоть как-то вы взаимодействовали?

– Тоже очень условно. Он сказал мне «привет» и спросил, весело мне или нет. Я сказала, что весело. Да, чуть не забыла. Он помочился у меня на глазах.

–Он на тебя помочился? – сдавленным голосом произносит Зак.

–Нет, не на меня. Он мочился в унитаз, а я просто стояла рядом. Всего долю секунды.

– А почему ты была в туалете с Оуэном? – спрашивает Люси.

Теперь ее голос звучит мягко и вкрадчиво, как у нашего школьного психолога мисс Беннет, когда она просит тебя признаться, что это ты повесила использованный тампон на перилах балкона. (Дело с тампоном так и осталось нераскрытым, но все были уверены, что его вывесила на перилах девочка по имени Марли, которая обожала всякие мерзкие штуки и всегда держала в своем телефоне как минимум три отвратительных видео для демонстрации всем желающим.)

– Я вышла из туалета, а он вошел… Так, давайте забудем, что я вообще об этом упомянула.

– Такое не забывается, – говорит Люси.

– Ты хотела с ним целоваться? – спрашивает Зак.

– В туалете?

– Необязательно в туалете. Вообще.

– Нет.

Кажется, они мне не верят.

– Ты сегодня ужасно плохая рассказчица. – Люси театрально вздыхает.