Нина Кенвуд – В моей голове (страница 2)

– Никто ни в чем не виноват.

Папе не стоило бы повторять эту фразу так часто, если он хочет, чтобы я поверила.

– Мы тебя любим, – говорит мама.

Меня это не утешает. Я их единственный ребенок. Им и положено меня любить.

Я задаю им вопрос:

– А с кем буду жить я?

На самом деле я имею в виду: «Вы хотя бы сражаетесь за меня?»

– С кем сама захочешь, – говорит папа таким радостным голосом, словно вручает мне рождественский подарок.

У нас был совсем другой план. Я собиралась и дальше жить дома, в этом доме, с ними обоими. И когда поступлю в университет на следующий год, и после университета. Я собиралась остаться здесь если не навсегда, то уж точно надолго. На все обозримое будущее. Таков был наш план. Причем план бессрочный.

–Я не хочу никуда переезжать.– Мой голос дрожит, и вместо твердого заявления получается что-то жалкое и плаксивое.

– Солнышко, что бы ни случилось, у тебя всегда будет дом, – говорит мама.

Наверное, она пытается меня утешить, но ее обтекаемая формулировка лишь добавляет вопросов. Что бы ни случилось? А что еще может случиться?!

– Даже два дома, – говорит папа все тем же преувеличенно бодрым голосом.

Зачем мне два дома? Мне не нужно два дома. Дом имеет смысл только в единственном числе.

Я смотрю на родителей, на их одинаковые фальшивые улыбки из серии «ничего не поделаешь, надо как-то смириться с плохими известиями», и мне становится страшно.

Моя жизнь, какой я ее знала, закончилась.

Прямо здесь и сейчас.

2

Мое лицо и другие проблемы

Я была милым ребенком. Это не хвастовство, это чистая правда. Однажды на улице к маме подошла женщина и спросила, не думала ли она, что из меня выйдет прекрасная детская фотомодель.

– Ваша дочь идеально подходит для нашего каталога. У нее эталонная внешность.

Женщина говорила о каталоге для аптечной сети низких цен, а «эталонная внешность», видимо, означала самого обыкновенного ребенка со щербатой улыбкой, так что речь не идет о высокой моде, но смысл в том, что когда-то мое лицо считалось фотогеничным. У меня были блестящие темные волосы. Пухлые, гладкие щечки. Сверкающие карие глаза. (Ладно, я точно не знаю, сверкали они или нет, хотя при правильном освещении, может быть, и сверкали.) У меня были любимые кроссовки, фиолетовые с блестками, и футболка с единорогом. И мое имя как нельзя лучше подходило для хорошенькой маленькой девочки: Натали.

А потом грянуло половое созревание.

Взрослые относятся к подростковому возрасту как к какой-то забавной шутке. Любое упоминание о проблемах этого периода сопровождается ироничными высказываниями и понимающими улыбками. Я не особо задумывалась о грядущем взрослении. Я знала, что на теле вырастут волосы в тех местах, где их не было раньше, и что у мальчиков ломается голос, а девочки начинают носить бюстгальтер и учатся пользоваться тампонами. Но я не думала, что пубертат будет подобен нападению вражеской армии. Мое тело менялось так яростно и устрашающе, что я не знала, как с этим справиться.

Моя детская фигурка превратилась в непонятное нечто с бедрами, животом, выпирающей грудью и многочисленными растяжками. Я даже не знала, что у человека бывают растяжки. Честное слово – не знала, пока они не появились на моем собственном теле. Когда я пыталась загуглить, что это такое, все результаты так или иначе относились к беременным женщинам. Я чувствовала себя настоящим уродом, наблюдая, как по моим бедрам и животу расползаются воспаленные красные линии. Моя кожа напоминала разрисованную граффити стену.

Однажды в раздевалке перед уроком физкультуры моя одноклассница увидела эти кошмарные растяжки. Она спросила, что со мной произошло, и я ответила, что меня поцарапала кошка. Одноклассница широко распахнула глаза, мол, какой ужас. Но она мне поверила, потому что именно так и выглядели мои растяжки – как следы от когтей взбесившейся дикой кошки.

Впрочем, растяжки – это еще полбеды. Можно сказать, совсем не беда по сравнению с прыщами. Сначала это были обычные подростковые прыщики, но их становилось все больше и больше. А потом, практически за одну ночь, они превратились в глубокие кистозные акне. У меня на спине, плечах, шее и на лице образовались твердые подкожные шишки, похожие на рубцы. Это не крутая история и не трагическая эпопея. Это противно. Мне самой было противно. С этой мыслью я просыпалась каждое утро в течение многих месяцев и даже лет.

Мои месячные были обильными и очень болезненными, и как только они начинались, я уже не могла думать ни о чем другом. Я навязчиво проверяла свое нижнее белье, школьное платье, джинсы, постельное белье, диван, сиденье в автомобиле, сиденье в метро – нет ли где красных пятен. Я рассматривала себя со спины в любой отражающей поверхности, которая мне попадалась. У меня была настоящая паранойя, как бы не оставить обличающих следов. Иногда прыщи на плечах лопались, и гной пачкал одежду. Я была грязной и безудержно протекающей отовсюду.

Мне не нравилось мое тело. Для меня оно было позорным бедствием. Я стеснялась выходить из дома без крайней необходимости. Нет, даже не так. Мне было стыдно, что я вообще существую на свете. Я была высокой, нескладной, неуклюжей. Я стала горбиться, чтобы занимать как можно меньше места в пространстве. Мне казалось, что, куда бы я ни пошла, меня все замечают, а мне не хотелось, чтобы меня замечали. Я мечтала превратиться в невидимку. Даже сейчас, когда моя кожа стала гораздо чище, мне неприятно, когда люди смотрят на мое лицо. Меня пугают зрительные контакты. Я чувствую себя голой и беззащитной.

В тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет каждый день в школе был мукой. Вечером в пятницу я чуть ли не плакала от облегчения. Я снимала свои внутренние зажимы, ложилась на кровать, делала глубокий вдох и говорила себе: «Впереди выходные. Можно целых два дня сидеть дома и не общаться ни с кем, кроме родителей». Меня напрягал внешний мир. Я постоянно ждала, что кто-то заметит, какая жуткая у меня кожа, и отпустит какой-нибудь язвительный комментарий. Я всегда носила с собой книгу, чтобы был повод сидеть, низко опустив голову, и никогда не вызывалась отвечать на уроках, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Я отрастила длинные волосы и прятала за ними лицо. Носила косой пробор то справа, то слева, в зависимости от того, какая половина лица больше нуждалась в прикрытии. Старалась садиться подальше от источников яркого света. Потратила не одну сотню часов на просмотр обучающих видео по макияжу для проблемной кожи.

Я никогда не смотрелась в зеркала в школьных туалетах, потому что мне не хотелось встречаться взглядом со сверстницами, но я постоянно носила в кармане маленькое компактное зеркальце и, закрывшись в кабинке, подолгу рассматривала свое лицо – неторопливо, внимательно, без стеснения, – чтобы понять, насколько все плохо. Я не выпускала из рук тюбик маскирующего тонального крема и то и дело замазывала прыщи.

Кстати, акне – это больно. У нас как-то не принято говорить, что прыщи могут быть очень болезненными. У нас вообще не принято говорить о прыщах. Мое лицо, спина, плечи – все жутко болело. Если кто-то случайно ко мне прикасался, я отшатывалась, как ошпаренная. Если я ненароком задевала прыщ на лице, у меня текли слезы. Мне приходилось лавировать и красться по миру, стараясь, чтобы меня не видели, не трогали, а лучше бы и вовсе не замечали.

В тринадцать лет вместе с прыщами у меня появилась новая личность. Напряженная Натали. Тревожная Натали. Закомплексованная Натали. Невротичная Натали. Раньше я такой не была. Собственно, я такой и не была, если говорить по правде. Но такой меня видели люди, значит, именно такой я и стала.

Сейчас мне восемнадцать, и мне до сих пор иногда хочется встать в полный рост и закричать: «Это не настоящая я!»

Все, что я описала выше, было длинным вступлением, чтобы сказать основное: в старших классах я стала очень закрытой и замкнутой. Я и сейчас не особо общительный человек, но тогда я была патологически замкнутой и нелюдимой.

И пока я не избавилась от своих проблем с кожей, пока не встретила Зака и Люси, пока не стала немного жестче, у меня не было никого, кроме родителей.

3

Кое-что неприличное на скамейке в парке

На следующий день после взрыва рождественской бомбы я иду к Заку и вхожу в дом без стука через заднюю дверь. Мы с Заком дружим уже несколько лет, но я до сих пор испытываю тайный восторг от мысли, что могу прийти к нему домой в любое время, без предупреждения. Это, наверное, наивысший уровень дружбы.

– Привет! – говорю я.

– Натали!

Ко мне навстречу с другого конца коридора идет Люси. Люси и Зак теперь официальная пара. Они вместе уже девять месяцев, что в нашем возрасте о-о-очень долго – практически законный брак,– но я все еще не привыкла к такому повороту событий. Когда-то недавно мы были дружной компанией из трех человек – трех равных, трех верных друг другу, но платонических вершин одного треугольника, – а теперь превратились в безумно влюбленную пару (Люси и Зак) и одинокую девочку, которая проводит субботние вечера, фотографируя в зеркале свой затылок, чтобы понять, как она выглядит со спины (я).

Мне приходится каждый раз строить догадки. Сегодня мы просто идем в кино – как всегда, всей компанией – или я порчу людям свидание? Если я открою кому-то из них свой секрет, станет ли он известен сразу двоим? Если они вдруг поссорятся, мне придется решать, на чью сторону встать, и можно ли будет переметнуться, если окажется, что первый выбор был неудачным? Как часто они говорят обо мне, когда меня нет рядом? (Мне претит мысль, что они обсуждают меня друг с другом. И в равной степени претит мысль, что они вообще не говорят обо мне. Мне хотелось бы быть одной из трех главных тем их разговоров, но только при условии, что они рассуждают о моей искрометной личности.)