Нина Изгарова – Памяти предков. Сборник Психологических Сказок (страница 3)

О возвращении домой нечего было и думать. Тихонько пробраться в избу уже не получится, маманька сразу всполошится. Она думает, что он давно спит с младшими братьями, а отец ещё и трёпку в придачу устроит. И мальчик, решив ещё немного подождать, устроился под разлапистой елью и, пригревшись, задремал.

Ему снилась огромная птица со здоровенным размахом крыльев. Пестрые перья у неё лежали перышко к перышку. Когти как кинжалы у турков. Глаза огромные. И взгляд такой, так и кажется – не лезь, прибью! Филин ехидно произносил только два слова «уху» да «угу», но столькими разными интонациями, что вполне можно было понять, что хотел сказать: «Домой иди! Мал ещё!» А если слов ему не хватало, то начинал устрашающе щелкать клювом. Прохор хотел возразить, что уже почти взрослый, одиннадцать стукнуло на днях, но не смог и рта раскрыть, глядя на грозную птицу.

Постепенно кромешная темнота ночи стала бледнеть, пропуская сквозь скудный просвет ветвей брезжащие блики утренних сумерек. И тут Прошка услышал какие-то всхлипы.

– Кто это там? – прошептал он тихо.

Осторожно на четвереньках выбрался из-под ветвей, встал на ноги, быстрыми движениями отряхнул одежду от налипших хвоинок и земли, огляделся.

– Кто это там? – повторил чуть громче.

Серая тень выползла из-за кустов и замерла на месте. Пока она была неподвижна, её трудно было заметить.

– Свят-свят-свят… – забормотал, крестясь, Прошка, ему стало не по себе.

Однако уже вскоре стало ясно, что это соседская девчонка Анютка сама трясётся от страха и утренней прохлады. Её отец умер, когда она была совсем крошкой, а мать вскоре вышла замуж за другого и родила ему сына. Ни отчим, ни мать, мягко говоря, девочку не любили и находили удовольствие без конца шпынять её по каждому пустяку. А вчера девчушка разбила крынку с молоком и до того испугалась, что сбежала еще с вечера и просидела здесь в лесу всю ночь, плача, дрожа от темноты и страха, что ее теперь прибьют. Всё это Анютка выложила на одном дыхании Прошке, который зная её, по-своему всегда жалел. Но тут он растерялся. Сам не ведает, куда ему теперь, да ещё девчонка эта, словно клещами вцепилась в него. Только ж не бросать её здесь…

– Понятно, – Прошка продолжал лихорадочно размышлять, – только куда с тобой?

Хмурая, грустная Анютка сидела на пенёчке и болтала ножками в такт своим невесёлым мыслям.

– Плохо, – думала она, – снова плохо. Вот всегда так…

Но тут тихий утренний лес заухал, шумно заворочался вокруг детей. Листья берёз зазвучали, зашевелились, иглы на соснах и елях встали дыбом, а липы и осинки то скрипели и бряцали, то звенели. Ту – тум… ту – тум… ту – тум… Лес светился. Анютку всё это поразило, как внезапный раскат грома, который не даёт времени заткнуть уши, как вспышка молнии, которая не даёт времени закрыть глаза, и она замерла не то от страха, не то от восторга. Паренёк немного насторожился, прислушался, но ничего опасного в этом не усмотрел. Он от деда не раз байки слышал, что русалки резвятся по утрам, радугу расстилают, да катаются по ней. Просто сделал глубокий вдох и закрыл глаза.

На заимке тоже проснулись, заметив сияние над лесом, но недолго любовались им. Оттуда вдруг раздался грохот, словно нёсся дьявольский табун, круша деревья и кусты. Он сшибал всё на своём пути, мелко вздрагивала земля. Вскоре грохот утих, в последний раз громыхнуло, и в лес вернулась первозданная тишина, сквозь которую послышалось нарастающее журчание воды. Через лес, дорогу и деревню проходил громадный ров! По пути он задел две крайние избы и разметал их по бревнышкам, а дойдя до Летки, остановился, и речка, изменив русло, теперь почти вся текла по этому рву в лес, куда-то к болоту. Люди, молча, стояли на высоком валу вывороченного дерна и разглядывали обмелевшую ниже по течению Летку. По дну рва бежал уже посветлевший поток воды, направленный чьей-то волей в другую сторону.

– М-да, – проворчал дед Василий, теребя бороду, – что делать-то будем? Придётся видать переселяться!

– Дык, ходоки то только вчерась вернулись в Терени, кто знает что там выведали? Какая она жизнь в землях дальних, – почесал в затылке Федот, – двинемся гурьбой, а не выгорит дело-то?

– Завсегда ты, дядька Федот, сомневаешься, – вмешался молодой Афоня, а вот где нам теперь жить? Избу—то разметало, ладно лошадей успел вывести…

Но его быстро осадили, что не он один пострадал. За спорами никто не заметил, как из лесочка выскочили малец с девчушкой и, словно тени, проскользнули в толпу мужиков и баб, жадно вслушиваясь в споры. Они радовались, что никто не заметил их отсутствия, и переживали со всеми, предчувствуя перемены.

Молчала Анютка, всю жизнь молчала, но помнила те удивительные времена. Солнечные, с ожившей повсюду музыкой. Её таскали на посиделки, просили петь обрядовые песни, и она, чувствуя свой дар, ощущала его волшебство.

Ей хотелось поделиться, рассказать о нём, и в то же время она боялась. А жизнь текла своим чередом. Уехала она вместе со всеми на край света. Красиво здесь, просторно. Но нет тех лесов вятских, не водятся русалки, и всё здесь иное. Да и песни из жизни стали потихоньку уходить, не пелись, не было на них больше времени. Столько важных дел навалилось – дом, семья, хозяйство…

Или ей только казалось, что дела важные?

Старая Анна тихо-тихо запела вечную песню о сердце леса, о радуге и русалках. Она знала, что прожила долгую счастливую жизнь, но будет ли она жить в сердцах потомков, ей было неведомо. Большая тяжёлая слезинка упала ей на самый кончик всё ещё курносого носа и скатилась по щеке.

Прогулка под звездами

Завораживающая взгляд красота леса укуталась в белый пух вычурных снежинок. Березы ажурными арками склонили свои ветки под тяжестью снега. Скинув свои пожухлые осенние наряды, они теперь, в надежде согреться, жмутся к елкам в нахлобученных белых мохнатых шапках. Софьюшка подставила ладошки в пушистых белых варежках и на них тут же опустились снежинки.

– Что это? Замерзшие слезы ангелов или маленькие звезды со вкусом волшебства? – повернулась она к Ярику. Приоткрыв губы, начала ловить ртом снежинки. Бесподобная, ни на что непохожая свежесть так и разлилась по её телу, – ну, что скажешь?

– Ты такая красивая, – обняв девушку и на секунду вдохнув её аромат, загадочно улыбнувшись, произнёс парень.

–Вот всегда ты так! – капризно надув губки прошептала девушка, – я ему про снежинки, а он мне про красоту заливает! Ой, кажется, ветер усиливается! Может, нам лучше где-нибудь его переждать?

– Недалеко есть кафе, – показал Ярослав на небольшое здание, видневшееся в конце аллеи.

В глубине парка что-то со стоном переломилось, затрещали ветки, небо над молодыми людьми заволокло снежной пылью, и они бегом припустили в кафе. Раскрасневшиеся с мороза, потирая руки, они сразу почувствовали, как здесь уютно. Решив, что такой насыщенный день требует достойного завершения, заказали блинчики и эспрессо. Устроились за столиком и принялись делиться впечатлениями.

– Сегодня звездная ночь, только огни города мешают это видеть, но я это точно знаю, – произнёс Ярослав, и я знаю на небе одну очень яркую звезду. Это звезда разбитой любви.

– Кто её разбил? – засмеялась Сонечка.

– Не смейся! Это легенда моих предков, – серьёзно ответил юноша. Они любили друг друга, но случилась беда. Так ведь бывает. Про эту звезду дерзкой разбитой любви рассказал мне дедушка.

– Сказки всё это, пойдем ещё погуляем, метель вроде утихла. Только про разбитую любовь я не хочу слушать, лучше я тебе расскажу историю моей старой бабушки, которая жила так давно, что ни мама моя, ни бабушка её не застали. Хотя прожила она 101 год.

Молодые люди двинулись по улице. Снег под их ногами то скрипел, то попискивал: «Хрум-хряпсь, хрум-хряпсь…» Желтые фонари светили через один, да и те просто подмигивали, зато хорошо на тёмном ночном небе виднелись горсти звёзд, словно разбросанные чьей-то щедрой рукой. Убывающая луна большим ломтем брынзы шмякнулась набок и болталась над крышей высотки. Любуясь зимней красотой, они какое-то время шли молча.

– Эту историю я услышала от своей мамы. Она – от своей, но когда это было точно – не скажу, – начала свой рассказ девушка, – По-видимому, рассказ слегка менялся, обрастая все новыми и новыми подробностями, так что в конце концов стало неясно, где правда, а где выдумка в этом клубке обстоятельств.

Говорят, её звали Нюрой. Жила она в большой, любящей семье. Жили они скромно, всего хватало, и хорошего, и плохого. А лишнего не надо было. Росла она среди братьев, под их защитой и опекой. Всем забот и хлопот по хозяйству хватало, и родителям и ребятишкам. Но не жаловались они на судьбу, а дружно со всем справлялись. Жили в великой глуши. Поля, а среди них избы. Зимой безграничное снежное покрывало, летом – море хлебов, трав и цветов… И тишина этих полей, их загадочное молчание… Глубина неба, даль полей говорили девочке о чем-то ином, вызывали мечту и тоску о недостающем, трогали непонятной любовью и нежностью неизвестно к кому и чему…

Михайловка сейчас затерялась где-то на просторах страны, а тогда село было большое. Частенько сидела Нюра у окошка, глядя на ночное небо, и загадывала звёздам свои смешные желания. А днём тоже там устраивалась: то с прялкой, то с вышивкой, а то и с книжкой. Любила к реке бегать и зимой, и летом, смотреть, как новый день рождается. Как красное солнце, потягиваясь, вылезает из одеяла, зевает и открывает глаза, освещая весь мир. Чудо – чудное. А валуны, разбросанные по берегу каким-то великаном… Дивилась, как волны шмякаются, да разбиваются о них с силой на сотни маленьких брызг. Так и звали её фантазёркой.