Нина Че – Сукины дети (страница 1)
Нина Че
Сукины дети
Нина Че
СУКИНЫ ДЕТИ
роман
Посвящается моей дочери.
Пусть дети наших детей будут лучше нас
Утро
– Вставай! Вставай! Ю-ля!
Меня жестоко вытряхивают из уютной тьмы забвения в неуютную серость яви.
– Юля! Поднимайся, а то в садик опоздаешь! – безжалостно тормошит меня мама.
Ой, большое горе! Сдался мне ваш садик! Отстаньте!
Мама перестаёт меня трясти на одну секунду, и я тут же использую её, чтобы уплыть обратно в сон. Но мама вероломно откидывает тяжёлое ватное одеяло и холод выманивает меня наружу. Снаружи мне не нравится, а тьма изнутри сосёт вверху живота, выше пупка, пытаясь затянуть меня в ледяную бездну реальности. От этого сосания меня тут же начинает тошнить.
Не размыкая век, я наощупь бреду в туалет, шлёпая по ледяному полу босыми ногами, и включаю воду, делая вид, что умываюсь.
Папа уже завтракает на кухне.
Мама напяливает на меня колготки и платье, а я мотаюсь, как кожаный кулёк. Потом кофту. Я извиваюсь и хнычу – колкая кофта кусается, всё тело чешется, колготки жёсткие и тянут в паху, а замятые кофтой рукава фланелевого платья жмут подмышками.
Не обращая внимания на моё нытьё, мама терпеливо натягивает на меня валенки, толстую мутоновую шубку до пола и мутоновую жёлтую шапку в леопардовую коричневую крапинку, фиксируя наверху резинкой. Потом поднимает воротник шубы и заматывает рот шарфом. Шарф тоже колкий, шерстяной, хорошо, что не доходит до лица, ограничиваемый шапкой. Потом она застёгивает пояс с пряжкой на шубе, окончательно превратив меня в толстый меховой свёрток.
Меня выставляют на лестничную площадку, чтобы не вспотела, хотя вспотела я ещё на стадии кофты.
Я продолжаю спать стоя, привалившись к соседской двери. Если соседи откроют, то я упаду им прямо в квартиру. Но мне без разницы.
Выходит папа с санками, берёт меня за концы шарфа сзади и выводит по ступенькам, чтоб не упала. Упасть в мутоновой шубе – интересно, кто такие мутоны? надо будет вечером спросить у папы, – всё равно, что в скафандре. Или старинном рыцарском доспехе: встать самостоятельно не получится, зато падать мягко.
Свисающая из рукава варежка цепляется за перила и тащит назад. Я резко торможу, боясь повиснуть на перилах огородным пугалом и болтаться так весь день, но тут папа меня героически освобождает от коварных перил.
Он тянет на себя дверь подъезда, в лицо и нос мне разом впиваются тысячи злобных морозных игл, старших братьев шерстяных колючек.
Дыхание перехватывает, а нос пугающе слипается изнутри. Сейчас он слипнется насовсем, и я задохнусь! От ужаса я реву внутрь шарфа. Там становится ещё мокрее.
Папа молча засовывает меня в санки и берёт верёвку.
Шарф налезает на глаза, и я ничего не вижу, а руки поднять невозможно – шубка стянута ремнём, но мне и не надо – я сплю, плавно покачиваясь в санках, погружаясь назад, в благословенную первобытную тьму. Там, снаружи, тоже темнота, но она злая, ледяная, неуютная. Мне не хочется возвращаться туда.
Иногда санки резко дёргаются и скрежещут, отчего по коже сыплются жирные мурашки: значит, в этом месте дорожка расчищена до асфальта.
Вдруг санки перестают скользить, чувствую я сквозь толщу сна. Лицо под шарфом у меня совершенно мокрое, а снаружи он заиндевел и покрылся ледяной коркой.
Через несколько секунд возвращается папа, не сразу заметивший, что санки стали легче на одну Юлю. Он подбирает меня с асфальта и запихивает обратно. Наконец, мы добираемся до садика. Здесь резкий свет и я немного просыпаюсь.
В нос ударяет тепло и запах гороховой каши. Хуже гороховой каши может быть только винегрет, а хуже винегрета – кисель, мерзкая склизкая жижа, бррр!
На глаза наворачиваются слёзы: жизнь – боль.
Но тут в коридор выбегает мой дружок Серёжа Сланин, и я вспоминаю, зачем вообще стоит таскаться в проклятый садик. Папа сноровисто высвобождает меня из тугого кокона шарфа, шапки, кофты, валенок и ко мне возвращается обычная детская лёгкость.
Мы с Серёжей долго размазываем кашу по тарелкам, заговорщически переглядываясь, пока Галина Ивановна не гонит нас из-за стола. Выдохнув с облегчением, мы несёмся играть в детский уголок, как будто в детском саду есть что-то взрослое.
Серёжа наблюдает, как я сосредоточенно разделываю куклу-неваляшку. Нет, она ничего такого не сделала, просто её никак невозможно уложить спать, ничего не помогает, даже тяжёлое одеяло – кукла упорно выпрямляется. Пришла пора выяснить причину непослушания. Неваляшка скользкая и препарируется с трудом, но после долгих усилий с Серёжиной помощью мне удаётся её располовинить.
И что бы вы думали? Внутри у неё тяжёлый железный шарик, который скатывается вниз, не давая игрушке лежать! Шарик я выкидываю и теперь неваляшка охотно лежит в кроватке. Зато перестаёт стоять. Какая же бестолковая игрушка! Я сую останки неваляшки на полку и берусь за нормальную куклу.
– Ты меня любишь? – неожиданно спрашиваю я Серёжу, расчёсывая кукле волосы.
Он решительно отвечает:
– Да!
– И я тебя, – признаюсь я. – Давай поженимся, когда вырастем?
Серёжа оттопыривает губу и долго молчит. Меня начинают одолевать смутные сомнения.
– И нарОдим себе дочку. Или две, – искушаю я. – И будет у нас много-много народу!
– А сыночков что, не нарОдим? – обижается Серёжа.
Я фыркаю про себя: всем известно, что дочек рожают себе мамы, а сыночков – папы. Нужно, сам пусть и рожает. Но вслух говорю:
– Ну не знаю, уж кто урОдится.
Серёжа сопит, шевеля белёсыми бровями, и говорит, тяжело вздохнув:
– Не могу. Я поженюсь на маме, когда стану большим.
– Как же ты на ней поженишься? На ней же твой папа уже поженился? – удивляюсь я.
– Ну он же уже старый станет, когда я вырасту, и умрёт. Вот тогда и поженюсь, – ловко выкручивается Серёжа.
Ах вот, значит, что! как в дочки-матери играть, так пожалуйста, а как пожениться, так какие-то отмазки! Ну и ладно, тогда я тоже поженюсь на своём папе, папу я люблю больше, чем Серёжку, и знаю его дольше. К тому же папа меня на саночках возит и сказки читает на ночь, а Серёжка не факт, что увезёт, он ростом ещё ниже меня, да и читать не умеет. И тут я вспоминаю, что папа у меня старше мамы и вообще навряд ли доживёт до того, как я стану взрослой.
От такого оскорбления из левого – или правого, я ещё не очень их различаю – глаза у меня выкатывается здоровенная слеза. Я с размаху швыряю полуодетую куклу Серёжке под ноги – сам тогда разбирайся со своим потомством! и гордо удаляюсь в угол, реветь.
Вначале реветь выходит искренне. Потом мне надоедает, и я картинно хнычу, исподтишка наблюдая за Серёжкой сквозь щели между пальцами: бывший жених неловко застёгивает игрушечной дочке платье, бросая в мою сторону виноватые взгляды.
Эффект достигнут. Я отворачиваюсь от Серёжки и обвожу взглядом группу в поисках другого кандидата на тихое семейное счастье. Мальчиков у нас много, на изменщике-Серёжке свет клином не сошёлся. Вот хотя бы с Виталиком поженюсь. Виталик красивый и не дерётся. Я улыбаюсь Виталику сквозь слёзы, и тут потенциальный муж лезет пальцем в нос, долго там копается, выуживает жирную козявку, рассматривает и решительно суёт добычу в рот, даже не подозревая, что только что остался холостяком.
Ну и пожалуйста! Ну и пусть! вообще тогда не буду ни на ком жениться, в девках останусь, решаю я и всхлипываю уже по-настоящему.
Тут подходит пристыженный Сережа, суёт мне под нос одетую куклу, свидетельство своей отцовской состоятельности, и заявляет, что одумался, переосмыслил ценности и готов жениться на мне. И пусть даже у нас будут одни только дочки. Вот то-то же! – радуюсь я мстительно.
Жизнь возвращается в привычную колею.
Экскурсовод
По пути домой мама покупает мне в гастрономе на углу вафельный стаканчик.
– Мам, можно погулять? – дёргаю я её за рукав одной рукой.
В другой руке у меня мороженое. Мы уже в своём дворе и у подъезда я вижу незнакомую девочку. Вообще-то незнакомая девочка – это я, потому что мы недавно переехали в этот дом, и я ещё не завела себе новых друзей. А эта, может, уже сто лет тут живёт и всех знает.
– Ладно, иди, познакомься, – сдаётся мама. – Угости её мороженым.
Я послушно беру мороженое, подхожу поближе и протягиваю его девчонке, хотя не понимаю, почему это должна её угощать – стаканчиков всего три, маме, папе и мне, и незнакомая девчонка явно тут лишняя.