Нина Че – Дурдом (страница 7)

– Так, – сказал строго, поглаживая дрожащую узкую спину. – А теперь рассказывай, мать.

***

– Было наше – стало ваше! Было ваше – стало наше! – азартно орал Бурят.

Вообще-то никаким бурятом он не был, а был казахом и в Приволжск прибыл из скучного Уральска, а Бурятом прозвали из-за круглой бритой башки и узких пронырливых глаз в припухших веках. На Бурята Славик крысился, но знал, что за глаза его продолжают так звать, несмотря на щедрые подзатыльники. С другой стороны, не самое обидное прозвище, если рассудить.

Сзади на плечо легла тяжёлая ладонь.

– Побазарим? – ласково спросил Серёга, дыхнув в ухо морозной мятной свежестью и быстро удалился, свернув за трансформаторную будку.

Вот всегда подкрадывается, как чёртов кот! Славик, скиснув лицом, кивнул напарнику и свернул следом за ментом за кирпичный угол.

– Я те, гнида, чё говорил? – участливо поинтересовался мусор и быстро схватил Бурята за горло жёсткими длинными пальцами.

– Чё? – тупо просипел Славик и тут же разозлился на себя из-за собственной трусости.

– То! – выплюнул Серёга. – Бабок и детей не трогать, работать только с приезжими!

– Да я и не трогал! – заныл Бурят.

С приезжими много наработаешь, ага – у них же тут мировая культурная столица, Казанский вокзал!

– Да ну? А чё тогда я вчера бабку с путей снял, которая месячную пенсию у тебя, скотина, просадила?

Славик честно напряг память, аж круги цветные перед глазами пошли, и вспомнил давешнюю сухую старуху, робко зашедшую с чирика и просадившую сотку. Ясен пень, дура эта тоже вначале «выиграла», аж подряд два раза, хохотнул он про себя. Наташка, изображавшая в их бизнес-трио случайную прохожую, ахала, завидовала, картинно всплёскивала руками и подначивала, мол, раз попёрло, никак нельзя такую возможность упускать – новичкам всегда везёт! Переигрывала, конечно, зараза, но у нас тут и не Большой театр, не большого пошиба ценители."Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад!".

Славик внимательно наблюдал, как раскраснелось от единственной в скудной на подарки жизни удачи мятое бабкино лицо – аж помолодела! как искра азартная в выцветших глазах зажглась – всё, сожрала наживку, подсекай! Он и подсёк: как только та, поборов-таки жадность, намылилась было с малым выигрышем смыться, объяснил, что по правилам теперь его очередь отыгрываться. Ну и отыгрался, ясен пень – выпотрошил начисто, как куря, уж будьте уверены.

Десятки терпил потом подходили-уходили, топтались возле заветного стола «удачи», и весь день в прогал между человечьими телами видел он её, тяжело привалившуюся спиной к ржавому забору, до вечера самого. Молча стояла, рыдать-скандалить, как другие, не пыталась – без толку, да и сама виновата – но глаза мозолила, на нерв, зараза, давила. Он уж собирался Витька послать, чтоб проводил по-хорошему, чтоб не смущала честной народ своей кислой рожей, да тут она и сама от забора отлепилась, ушаркала: бросил взгляд в очередной раз – всё ж-таки раздраконила, разозлила, зараза, – всё, нет её. И далась менту эта бабка, родственница что ли какая?

– Так она сама привязалась: хочу поставить-хочу поставить! – завёл напёрсточник.

Дышать стало труднее.

– Ответ не правильный! – спокойно ответил мент.

Бурят и сам уже понял тактическую ошибку.

Повинился, выдавил:

– Виноват, Серый, не досмотрел, больше не повторится.

– Смотри, – сурово ответил мент. – Последнее китайское предупреждение, ты меня знаешь.

И разжал пальцы. Бурят судорожно, со всхлипом, вздохнул.

Мент вынул из кармана белоснежный платок и тщательно, один за другим, вытер каждый палец на руке. Артист, ёпт! – с ненавистью подумал Славик. Неторопливо развернул упаковку жвачки, вытянул две пластинки, одну сунул в рот, вторую протянул Буряту. Спросил дружелюбно, чёртов психопат, будто только что чуть до смерти не удушил:

– Будешь?

Славик жвачку терпеть не мог с тех самых пор, как вытянул ею пломбу из коренного зуба, а новую сразу поленился вставить, из-за чего и остался без зуба, но взял и засунул в рот.

Помолчали.

– Я п-пойду? – спросил робко.

– Вали, – благосклонно позволил мент.

Славик, осторожно потирая помятую шею, медленно двинулся прочь.

– Стой! – окликнули сзади.

Мысленно чертыхнувшись, неохотно обернулся.

– Две сотки с тя, Бурят, – лениво процедил опер.

– За что, Серый?! – удивлённо заканючил Славик. – Я за этот месяц всё отдал!

– Одна за бабку – я ей пенсию проигранную за тебя вернул, вторая – штрафная, за моё личное беспокойство. Сам знаешь: время – деньги, а мы же с тобой деловые люди.

Он подмигнул и вытянул руку ладонью вверх, ни секунды не сомневаясь, что Бурят вложит в неё купюры. Славик и вложил, ясень пень.

Собрался было отчалить, и тут мент доверительно сообщил:

– Забавная история со мной на днях случилась…

Славику делать нечего, обернулся, сделал вид, что интересна ему дурацкая ментовская история, что б его черти драли.

– Приезжаем, значит, на вызов с Андрюхой, а там три живых бугая лет по двадцать и четвёртый – жмурик. На башке гематома, рёбра сломаны. Ну, мы их всех троих и запаковали: налицо тяжкие телесные, повлекшие смерть потерпевшего.

– И чё? – подобрался Бурят, не понимая, каким боком относится к нему неизвестный жмурик. Подставу почуял, напрягся.

– Ты погоди, дослушай, не суетись под клиентом, – остановил его мент.

– Дальше самое интересное началось. Вызываю фигурантов по одному, а они в уши льют: пришел, мол, дружбан с Афгана, живой-здоровый, ни царапины. Везунчик! Как такое дело не отметить? Подались в пивнуху, по кружечке-другой опрокинули, стоят на улице, ржут конями, прощаются. А этот, афганец-то, возьми и закашляйся ни с того, ни с сего. Они его, как положено, по спине похлопали, – не помогло. Еще похлопали – хрипит кореш, синеет уже. Тут один самый умный догадался перевернуть его вверх ногами и потрясти. Сделали. Пока переворачивали, пару раз башкой об асфальт приложили – выпили же, да и здоровый он, афганец-то. Был. Не помогло потому что, так и задохнулся.

И вот заливают они мне эту сказочку на голубом глазу, прикинь! Да так складно, будто ни один день репетировали.

Наши уже звереть стали – групповуха ж с отягчающими и несознанка! и тут приходят результаты вскрытия… – тут мент сделал паузу, любил, гад, театральные эффекты! – асфиксия, жвачка закупорила дыхательные пути.

Славик настороженно молчал, только бровь поднял вопросительно. Мент улыбнулся в последний раз, жвачку из рта вынул, приклеил у того над башкой на красный кирпич и ответил на невысказанный вопрос:

– К чему это я? Хрупок человек и судьба несправедлива: всю войну пацан прошёл, а погиб не от пули душманской, а дома, от крохотного комочка каучука.

Лицо его без глуповатой неуместной улыбочки разом зачерствело, кожа натянулась и взгляд сделался тяжёлым и тусклым, как свинцовый припой. Да ему ж за тридцатник хорошо! – сообразил Бурят, всегда считавший мента щенком безобидным и не особо умным к тому же.

– Так что береги себя, Бурят, – закончил жёстко.

Дружески похлопал по плечу, как ковёр выбил, аж хрюкнуло что-то в груди. Круто развернулся и быстро пошёл прочь, кроссовки белоснежные замелькали, ноги длинные, чисто аист!

Ну точно, родственница! Бабка или тётка какая-нибудь. Вот же влип, ругался на себя Славик, возвращаясь на точку. Такой запросто закопает, как пить дать! И искать никто не будет – а кому искать-то, он же сам и мент!

Да уж, не задался денёк с самого утра, весь рабочий кураж обломал волчара проклятый, хоть совсем сворачивайся.

Виталик

1992

Библиотека закрывалась, о чём напомнило недвусмысленное «кхм-кхм» библиотекарши Светланы Михайловны, громко произнесённое прямо над ухом. Звук этот в тишине читального зала был неожиданно резким и неуместным, как в доме покойного. Но если в библиотеке тишина была необходима, дабы не отвлекать читающих, погружённых в иные миры, то почему при умершем принято говорить шёпотом, подумалось Виталику некстати? Как будто окружающие боятся разбудить разговорами усопшего, а то, не приведи бог, встанет да выговорит: зачем потревожили? Разве не всё равно умершему, как громко говорят возле его тела?

К Виталику в библиотеке давно привыкли и терпели, но, он чувствовал, начинали коситься. Особенно не люб он был Светлане Михайловне, окрещенной им Мухоловкой, молодящейся даме средних лет со странной фигурой мультяшного персонажа – бочкообразное тело на тоненьких ножках – ибо он всё больше и больше стал походить на того, кем и являлся – человека без определённого места жительства, изгоя, смущающего своим существованием честную публику. Ухаживать за собой становилось труднее и он совершенно зарос, а лицо не по возрасту состарилось, задубленное морозом и солнцем. Он подозревал, что, помимо внешних изменений, не входил в число интересующих Мухоловку особей мужского пола: слишком юный для партнёра и слишком старый для материнских чувств.

Он смущённо улыбнулся и распрощался с девочками, младшей из которых минуло лет сорок, напоследок вдоволь напившись в библиотечном туалете.

На выходе из здания он зацепился глазами за заголовок «Курсы скорочтения». Плакат обещал студентам, что научит их читать ещё быстрее. Виталик удивился: есть ли на свете что-то более бессмысленное, чем скорочтение? Разве что курсы быстроедения, скоросекса или короткометражные фильмы. Чтение – это же удовольствие, его, наоборот, хочется растянуть как можно дольше, а тут люди предлагают скомкать кайф от хорошей книги. Не хочешь читать роман – читай аннотации. Или рассказы. У него самого была противоположная проблема – он читал слишком быстро, по роману за пару-тройку дней, и страдал от нехватки хорошей литературы.