Нина Че – Дурдом (страница 9)

– Да как же нельзя? – поразилась бабуся. – Почему?

Виталик замер и изумлённо уставился в доброе бабушкино лицо. Почему? Вопрос был глупый, неуместный и ответить на него было нечего, потому что и не надо: каждый и так знает, почему!

Виталик изумился, как можно не понимать таких элементарных вещей, понятных даже детям, и подозрительно смотрел на бабушку – смеётся она, что ли? Но бабушка не смеялась, а выглядела расстроенной.

Он так же понял, что огорчилась бабушка не из-за того, что натворила: она переживала лишь за то, что огорчила его, Виталика, заставшего её за этим обыденным занятием, отчего-то таким значимым для него.

От этого открытия и от вида котят, всего полчаса назад бывших забавными живыми существами, а теперь ставшими просто мусором, Виталик застонал, напугав бабушку до полусмерти, а внутри у него сделалось муторно, холодно и склизко, словно он наглотался прудовых лягушек.

– Потому!!! ПОТОМУ! ЧТО!! НЕЛЬЗЯ!!!– выпалил он горько, сам понимая, что неубедительно, отвернулся и бросился прочь, брезгливо уворачиваясь от ловящих бабушкиных рук.

Бабусю он потом ненавидел целых три дня, смотреть не мог на её знакомое лицо, крупные кисти с толстыми узлами тёмных пальцев, топившими в ведре котят; на выцветший самошитый ситцевый передник и тем более – в родные голубые глаза с красными прожилками сосудов. Но юность быстро затягивает раны, и он простил.

А потом забыл – к домашним животным в селе традиционно относились просто: нарочно не обижали, но и не баловали: собаки и в лютые морозы ночевали в будках на цепи, кошек впускали в дом только поесть нехитрой еды со стола, отпаивая парным молоком только редких кошек-крысоловок, а новорожденных котят и кутят просто топили или выкидывали в посадки, регулируя поголовье без сантиментов.

Так что объяснить бабушке, почему вдруг нельзя делать то, что десятками лет делали все вокруг, не считая зазорным, да и вообще не придавая особого значения, а сегодня вдруг стало аморальным, не было никакой возможности. И собственное бессилие, и её искреннее недоумение убивали.

И вот сейчас, сидя на шатком стуле в прокуренном щитовом домике, вдруг вспомнил. И снова в животе завозились мерзкие лягушки, заскребли склизкими лапками, раздирая изнутри душу и внутренности, так, что хотелось скрутиться в тугой клубок и выть, выть часами, не останавливаясь, выть и крушить всё вокруг в бессильной ярости. И снова он не мог найти слов, объяснивших бы Колясе, почему. И вдруг Виталик нашёл верное средство и от собственной непереносимой боли, и от Колясиной непроходимой глупости: надо было просто схватить сволочь за горло и долго бить о дверной косяк, колотить круглым крепким затылком, ухом, виском, пока не отпустит невыносимая боль, пока не поймёт сам Колясик – ПОЧЕМУ!

Колотить Колясю о дверь он не стал, хотя бы потому, что были они в разных весовых категориях, и преимущество было явно не в пользу Виталика, да и Ленка, несмотря на плохое самочувствие и слабость бабой была крепкой и мужика своего в обиду бы не дала. Но сама мысль об этом принесла некоторое облегчение.

Сказал глухо:

– Ты бы мог его на остановку подкинуть, заводские б на смену пошли, подобрали. Или к магазину.

– Де ты тут магазины увидал? – ощерился Колясик – Больно умные все!

Но Виталик уже видел, как в тусклых глазах подельника разгорается огонёк сомнения, и от души пожелал, как проклял, чтобы жёг этот огонь их с Ленкой до самой смерти, чтоб выжег изнутри гнилые души, спалил к чертям чёрные сердца.

Они с Русланом быстро встали и вышли вон, шарахнув дверью.

Потом Руслан долго плакал, жалел, что не попытались откопать младенца, вдруг ещё живой был – Виталик успокаивал, что уже не стоило. Он уговаривал, объяснял и кивал, борясь с тошнотой. Проиграл.

Утихнув, Руслан проговорил:

– Знаешь что? Я ведь с ними года два знаком, Ленка всегда с животом была. Мне и в голову не приходило, что пора бы уже ей и родить, что столько не носят.

Виталик застонал и быстро открыл дверь "копейки" – его снова вырвало. Напарник протянул ему промасленную тряпицу – вытереть рот, и мрачно сказал:

– Не первый это, Виталь. И не последний.

И задумчиво пообещал:

– Подожгу я его. Машину подальше оставлю, чтоб мотор не услыхали, дверь подопру и подожгу тварей. Нынче же ночью и сделаю.

Виталик понял: подожжёт, не брешет. Чего греха таить: идея эта в первую секунду пришлась ему по душе, показалась справедливым возмездием. И внутренняя боль кричала и требовала действия. Он сделал несколько глубоких вдохов и выходов и сказал тихо:

– Нельзя так.

– А как?! – в бешенстве заорал Руслан, с силой врезав кулаком по рулю. "Копейка" жалобно вскрикнула. – А детей убивать можно??!

– Никого нельзя, – тихо ответил Виталик. – Не потому, что их можно простить – потому, что сам себя потом не простишь…

Они посидели в угрюмом молчании, тяжело дыша. Окна машины запотели, отрезая их от всего мира.

– В милицию лучше позвони. С автомата. Пусть их закон накажет, – придумал, наконец, Виталик.

Руслан угрюмо молчал. Позвонил ли он в милицию или решил сделать по-своему, следуя зову горячей татарской крови, он так и не узнал: больше они не встречались.

Ходили слухи, что взяли вскоре Руслана на ломе, вдогонку навесив на бедолагу все нераскрытые висяки за несколько лет. На несколько лямов заводских хищений «раскрыли», даром, что на заводе собственная служба безопасности и ходу им с Русланом, как и другим посторонним, на территорию никогда не было.

***

Маменька протягивала тяжёлую миску с беляшами:

– Поставь-ка на стол, сынок, – просила ласково.

У Виталика аж слюнки текли от беляшиного густого духа, не утерпел, отхватил горячий бок, прижимая тёплую миску к рёбрам. Сок так и брызнул по нёбу! И тут же поплатился за своё нетерпение – бок взорвался резкой болью.

Виталик распахнул глаза и подскочил, не понимая, где он и что происходит.

– А ну пшшёл отсюда, говорю! – прилетело сверху.

Над ним, играя перекошенным от ненависти лицом, нависал здоровенный монголоидный бугай в шапке с надписью Russia.

– Весь подъезд загадили, дегенераты! – плюнул словами мужик.

Виталик испуганно вскочил на колени, с трудом продирая глаза:

– Я ничего не делал! Это не я!

Мужик ничего не слушал, крепко вцепившись в ворот старого пальто, с силой метнул Виталика на улицу, в мороз, больно пнув под зад.

– Ещё раз увижу – на себя пеняй! – пригрозил вдогонку.

Виталик не мог понять, почему его выгнали: вёл себя тихо, не гадил, не шумел, да его и видно-то не было под лестничным пролётом. Бабулька с нижнего этажа, правда, с вечера приметила, затормозила, посмотрела настороженно издали, как на гиену в зоопарке, буравя острыми глазками – пропал, решил Виталик. А потом молча развернулась и ушла. Вернулась через полчаса с отколотой на боку эмалированной миской горячего супа и ломтём белого хлеба.

– На-ка, – бросила сухо. – Голодный небось?

Виталик супа лет сто не ел, да ещё и домашнего! Он быстро покивал и, с благодарностью приняв еду, яростно заколотил ложкой, прикончив хлеб в два укуса. Бабулька, спасибо ей и за это, смотреть не стала, отвернулась деликатно, вроде как стены рассматривала исписанные и потолок с застарелыми потёками ржавчины. Молча забрала опустевшую посуду, ушла, загремев дверными засовами, а спустя некоторое время вынесла обжигающе горячий крепкий чай с сахаром. С сахаром Виталик не пил, но кобениться и обижать бабульку не стал – выхлебал. Бабулька молча приняла чашку, поджав губы. Поблагодарил от души, пожелал спокойной ночи. Старуха никак не отреагировала, захлопнула дверь, загремела засовами.

Только не очень ночка вышла спокойная.

Виталик вытащил из кармана мятую шапку, натянул на голову и побрёл вдоль дома, в метель. Сон на морозе как рукой стряхнуло, надо было срочно придумать, куда притулиться на ночлег.

Кто там из классиков врал, что смерть от холода – самая лёгкая, просто засыпаешь, и всё! Не обожаемый ли Джек ли Лондон? Вот бы этого умника сюда, на мороз, да в драных кирзовых ботинках! Просто засыпаешь, ага. Если бы! Тогда бы он давно уже сел на первую скамейку и заснул. Только на самом деле вначале у тебя медленно отнимаются конечности, костенеют пальца на руках и ногах, течёт изо всех лицевых отверстий и немеют щёки от жгучего холода.

Противно скрипя пенопластовым снегом, он споро обошёл несколько соседних домов, с торца которых, знал, были подвальные помещения, подёргал замки. На четырёх или пяти они были безнадёжно заперты, а вот на следующем повезло – замок был просто накинут дужкой на петлю. Виталик попробовал снять дужку, но багровые пальцы не слушались. Он долго отогревал их паром изо рта, потом просто засунул пальцы в рот, отстукивая промёрзшими ботинками чечётку. Осторожно потянул на себя дверь, прикипев мокрыми пальцами к железу, снял замок, оставляя на его ржавом теле белые кусочки кожи с отпечатками пальцев, и просочился внутрь, во влажную тёплую тьму подземелья. Спустился по ступенькам – их было одиннадцать, пересчитал по привычке – и щёлкнул выключателем. Под потолком загорелась тусклая лампа.

Вдоль дощатых дверей кладовых прошёл вглубь, в сердце подвала, в небольшой зал с земляным полом. Погасил свет. Сразу же обнажились звуки, ранее тщетно соперничавшие со зрением – непонятной этиологии шорохи, шелест, убаюкивающий звон воды, мерно капающей в дальнем углу подвала. Виталик давно заметил, что зрение – самое агрессивное из чувств, забивающее остальные, и самые стоящие мысли приходили ему в полной темноте.