Нина Че – Дурдом (страница 10)

По углам пищали, топотали крохотными лапками и возились крысы – соратники по несчастью, такие же отверженные нежеланные гости из параллельной вселенной, как и он. Как-то Виталик прочитал, что крыс в мире почти три десятка миллиардов, гораздо больше, чем людей, и живут они совсем рядом с нами, в тесном соседстве. А часто ли мы их видим? Горделиво считаем, будучи в подавляющем меньшинстве, что мир принадлежит нам одним. Особой любви к крысам Виталик не испытывал, но и врагами не считал, уважая их интеллект, сложное социальное устройство крысиного сообщества и их право на существование.

Отмороженные конечности мучительно заныли. Он скинул ботинки с носками, прижался ушибленным вредным гражданином боком к трубе, перемотанной стекловатой, и тихонько заскулил, растирая задубевшие пальцы. Пальцы отходили долго и болезненно. Замерзали они мучительно, а отогревались ещё больнее.

Виталик заснул с мыслью, что жизнь – это боль.

Утром его ждали хозяйственные хлопоты – нужно будет привести новую нору в жилой вид.

В этом подвале он счастливо провёл больше недели: вечерами, по темноте, натаскал с улицы тряпок и старых одеял, соорудил из ящиков стол. Днём спал, а ночью выбирался в туалет и растереть лицо снегом, возвращался и до утра читал, подсвечивая хрупкие старые страницы карманным фонариком, упивался чужими историями, более яркими и счастливыми, чем собственная.

В очередной раз собрался на выход, но дверь не подалась – видимо, жильцы, озаботившись сохранностью имущества, наконец-то навесили исправный замок. В надежде кинулся в другой конец – подвал имел два выхода, с обоих торцов дома, в темноте с размаху приложился лбом о низкую трубу, аж в глазах потемнело. Изнутри подпирало – с утра терпел! – но чуда не случилось, здесь тоже было закрыто. Застонал, закрутился, но что делать – справил нужду в дальний угол и вернулся в нору, успокаивая себя, что утро вечера мудренее.

Через пару дней, когда запасы еды, а главное – книг, оскудели, а двери так и остались закрытыми, задумался. Пошарил по углам, отыскал металлический прут и вскрыл кладовку. В первой не нашлось ничего интересного: санки с отломанной спинкой, детские лыжи и автомобильные колёса со стёртым протектором. Зато во второй на полках стояли варенья-соленья, а на полу покрывалась плесенью связка книг и журналов, перетянутая шпагатом. Книги, правда, были детские, но на безрыбье и рыба – колбаса. В углу валялась пыльная связка альманаха "Здоровье".

Он жадно набросился на журнал и успел пролистать несколько, находя у себя симптомы всех описанных там заболеваний, от простатита до ишемии. Спохватился, плюнул и переключился на "Сказки среди бела дня", язык которых его потряс своей свежестью и тонкостью.

На этих трофеях протянул ещё сутки. Однако бесконечно так продолжаться не могло, надо было что-то делать, ведь спускались в подвал не часто.

Он виновато вздохнул, вынул из кармана стёртый перочинный нож и пошёл вдоль труб. Нашёл ревизию, с трудом отбил вековую ржавчину с крепёжных болтов, выкрутил их ножом, выламывая ногти, и открыл крышку. Из трубы дохнуло гнилью. Скомкал надёрганный из ветхого пальто ватин и заснул внутрь. Поставил на место крышку и пошёл ждать утра, когда добропорядочные граждане начнут собираться на работу.

Через несколько часов услышал, как хлопнула подвальная дверь и по ступенькам загрохотали тяжёлые сапоги сантехников, вызванных жильцами квартир, где из унитазов навстречу доброму утру полило говно.

Осторожно выбрался из щели между кладовками, слушая отдалённый мат специалистов коммунальных услуг, и просочился вон.

Больше он в том дворе не показывался. Не потому, что его могли как-то связать с аварией – совестно было.

***

Как-то в универмаге, пробегая мимо витрины с развесными конфетами, он резко затормозил. Сладкого Виталик с детства не любил, с тех самых пор, как в два с половиной слопал в одного неосторожно оставленную предками початую банку сгущённого молока. Родители всполошились, усадили его в кресло и весь вечер щупали лоб и мерили температуру, ожидая, что придётся вызывать ребёнку Скорую, промывать желудок. Обошлось без Скорой, но тошнило Виталика ещё пару дней и всю тягу к сладкому как рукой сняло.

Однако эти конфеты в чёрно-красных тревожных обёртках были особенными. Одно за одним он выхватывал названия сладостей, и рот его непроизвольно растягивала кривая ухмылка: «Кафка», «Пушкин», «Бунин», «Блок», «Ахматова», «Набоков».

Похоже, кондитеры нашли отличный способ внедрить литературу в массы, прямо в самую глубь! Ничего, что немного альтернативным способом – главное, что всё-таки через голову. Виталик живо представил роскошную залу и празднично разодетых гостей, берущими двумя пальчиками конфетки с золочёного подноса. В голове зазвучали хорошо поставленные голоса:

– Как вам Набоков?

– Немного приторный, на мой вкус.

– Не желаете ли Кафку?

– Благодарю, я ещё Ахматову не переварил.

– А что вы можете сказать о Цветаевой?

– Слишком много горького шоколада и липнет к зубам.

– Взвесить вам граммов двести Пушкина?

– Нет, спасибо, со школы аллергия.

Не скрываясь, Виталик в голос захохотал над литературным каннибализмом, заставляя честную публику шарахнуться в стороны, подальше от странного прохожего – мало ли нынче сумасшедших?

Он повертел в руках сегодняшний улов – несколько книжек в аляпистых до пошлости мягких обложках. На одной кокетливо выгибала спину ярко крашенная блондинка низкой социальной ответственности с непомерно длинными сосками, на другой некто в чёрном крепко сжимал в мускулистой руке огромный пистолет. Он поморщился, но открыл первую, «Синие глаза» – в конце концов, книгу по обложке не судят, а «Тёмные аллеи» – тоже так себе название в плане коммерции.

Однако «Глаза» обложки не посрамили и оказались именно тем, чем и являлись – приторным до тошноты любовным романом:

«Голова закружилась от его близости, и она прикрыла глаза, обрамлённые густыми пушистыми ресницами. Он крепко схватил её тонкую талию и прижал трепещущее тело к своей широкой груди, жадно впившись горячими губами в её приоткрытые навстречу уста.

– Ах! – вымолвила она, кротко улыбнувшись и уплывая в океан неземного блаженства».

Виталик в сердцах сплюнул, длинно выругался и швырнул добычу в огонь, рассыпая длинные искры.

«Длинный пистолет» тоже не подвёл, за что и разделил судьбу «Синих глаз».

Виталику подумалось, что если Золотой век русской литературы пришёлся на середину XVIII- XIX веков, а серебряный – на конец XIX—начало XX, тогда нынешний век был бронзовым и сменить его, по логике культурного регресса, должен был каменный. Он чутко ощущал его приближение: классиков потеснили любовные и криминальные романы, дешёвые как внутри, так и снаружи. Но пипл хавал, ибо настали времена гастрономического и интеллектуального фаст-фуда.

***

В прежней жизни Синяка звали Дмитро, а чаще всего – Дмитрием Ильичом. Был он человеком уважаемым – без малого двадцать лет водил пассажирский автобус, следующий до Ульяновска, Саратова и даже Казани, откуда хозяйственно привозил невиданный в голодном Приволжске дефицит: косметику и капроновые колготы для своих девочек, сгущенку в синих банках, тушёнку, бананы с апельсинами, кофе, копчёную колбасу, а то и головку голландского сыра.

Супруга уважаемого человека красовалась в модных обновках, источая аромат французских Climat и вызывая зависть тёмных оттенков у коллег, кримпленовые платья которых, способные убить статическим электричеством десяток врагов советской власти зараз, коллективно благоухали отечественным химическим оружием массового поражения – «Ландышем серебристым», на худой конец – «Красной Москвой». Старшеклассница Наденька, обожаемая дочка Дмитрия Ильича, щеголяла пошитой на заказ школьной формой, а в тяжёлом кожаном дипломате, между аккуратными стопками заправленных в яркие обложки общих тетрадей, покоились шариковые ручки с цветными стержнями и электронный калькулятор – голубая мечта одноклассников обоих полов.

Счастье своё Дмитрий Ильич ценил высоко и за хлебное место держался обеими руками. Однако птица удачи всё-таки вырвала свой хвост из крепких рук водителя междугороднего автобуса.

Случилось это в конце лета, на самом подъезде к привокзальной парковке, белым днём.

– Дмитрий!..– пронзительно вскрикнула кондуктор Анечка, и добавила шёпотом, – Ильич…

Повыскакивали с мест, завизжали пассажиры. А он и сам всё понял: под колесом взбугрилось и хрустнуло, а дорога – знал её, как свои пять пальцев – была в этом месте гладкая, как попа младенца. Распахнул дверь, а выйти не смог – ноги отнялись. Так и сидел внутри, окаменелый, пустой, до приезда ответственных лиц. Приехали быстро, станция скорой помощи находилась в километре от вокзала. А только помогать некому было, на месте погиб парнишка-велосипедист.

Дали Дмитрию Ильичу, учитывая положительные характеристики с места работы и жительства, да безупречный послужной список, немного, всего три года. Анализ на алкоголь подвёл: у дружбана Славки, будь он неладен, юбилей случился, накатили накануне по одной, ну, может, по две, но на маршрут он трезвый вышел, ваша честь, ни в одном глазу! он же понимает – людей везёт, не дрова!

Супруга Марина долго ждать не стала: жить в нужде она не привыкла и не собиралась, баба была яркая, модная – сам и виноват, разодел, разбаловал – и быстро сошлась с лысоватым завкафедрой Петром Давыдовичем, предпочтя его шофёру-уголовнику.