Нина Че – Дурдом (страница 6)

– Слабо, да? Сдрейфил? – подначил Шураня, отвернувшись от Серёгиного взгляда.

– Да куда ему, дауну! – презрительно подхватил Витёк.

– Да! Дурачок ты, Толик, слабак! – обидно захохотал Шураня.

На дауна Толик оскалился – знал, что обзываются. Прокашлял невнятно что-то в ответ, мол, сам ты дурак. И полез в воду.

Серёга пхнул приятеля в бок – хватит, поржали, и довольно. Но Витёк отмахнулся досадливо – не мешай!

Толик, покачивая руками, будто коромысло нёс, медленно дошёл до середины пруда – тут воды ему было по пояс, и робко поплыл. Точнее, истерично заколотил ногами и руками, будто масло из воды сбивал.

– Во дурак! – восхитился Шурик. – И ведь переплывёт!

Серёгу кольнула зависть: стрёмно будет, если дурачок Толик первым из них переплывёт пруд.

Только чуда не случилось: метрах в двадцати от дальнего берега Толик нырнул, вынырнул, потом нырнул ещё раз и пропал. Витёк приподнялся на локтях – дауна не было.

– Эй. – тихо позвал Серёга. И крикнул громче: – Эй!

Они вскочили на ноги, жадно вглядываясь в водную гладь.

– Утоп, что ли? – тихо спросил Шураня.

Они в панике забегали по берегу и заорали, а Витёк залез в воду по самую грудь, выкрикивая имя идиота.

На крики прибежали пастухи.

Достали Толика только через час…

Конечно, их никто не винил: чего взять с дурака? Попёрся в воду, не умея плавать, вот в омут и утянуло, спасибо, хоть мать освободил, теперь вздохнёт спокойно, поживёт без лишнего рта. Напротив, похвалили даже, что не растерялись, – ага! – догадались взрослых кликнуть, а не самим на выручку лезть. Пожалели, посетовав, что пришлось им, мальцам, стать свидетелями такой трагедии.

На поминки всё село собралось, понятное дело, не из-за утопшего дауна, царствия ему небесного, конечно! а из-за матери его, через которую все сельчане прошли, и никто худого слова не мог сказать. Ну, местные алкаши, те, конечно, на халявную выпивку сползлись.

Прасковья Петровна во главе стола сидела, тихонько улыбаясь, и медленно раскачивалась, глядя в пространство над головами. Встрепенулась только на них с Шуриком и Витьком, вскочила, покачнувшись, усадила рядом с собой, возле фотокарточки утопленника, блинов подкладывала, говорила ласково, по плечам и спинам оглаживая. Друзьями Толичкиными звала. Серёге те блины в глотку не лезли, не смотря на мёд. Ерзал на стуле, сухо сглатывая, на фотографию Толикову косился, и улучив момент, ускользнул вон.

Виталик

1992

Милый Людочкин друг, дальнобойщик Геннадий, давно приютил у себя свою зазнобу. Виталику он не обрадовался и с первого дня общежития прозрачно намекал, что не намерен терпеть и тем более кормить здорового лба. Угрожающе шевеля мохнатыми бровями и заправив большие пальцы волосатых рук за пояс засаленных треников, он раскачивался с пятки на носок, стоя посередине запущенной, но собственной кухни, и популярно объяснял, обращаясь исключительно к матери, – Виталик понимал, что на самом деле – к ему, что мальчик-переросток давно должен жить собственной жизнью.

Людочка робко возражала, что жить-то как раз и негде, но крокодил Гена, возмущённо раздувая волосатые ноздри, попытки возражения пресекал на корню. Людочка, сама теперь бесправная приживалка, спорить не решалась.

Несколько раз Виталик ночевал у знакомых и бывших одноклассников, намеренно засидевшись допоздна и под этим предлогом. Но номер этот долго не прокатывал и, перебрав немногочисленных знакомых по второму кругу, он вернулся к матери.

Дверь открыла Людочка, охнув-всхлипнув и взмахнув руками – взгляд автоматически зафиксировал на маменькином запястье желтоватый синяк, – но внутрь не пустила, застенчиво запахивая на груди коротенький халатик, пугливо кивнула за спину, откуда тотчас же раздался недовольный рык милого друга – "мохнатого шмеля", как про себя окрестил отчима Виталик. Быстро шепнула:

– Сынок, я сейчас, минуточку, подожди тут, – и скрылась за дверью, откуда тотчас же раздались голоса, виноватый женский и недовольный мужской.

Через несколько минут дверь осторожно скрипнула, из щели блеснули виновато маменькины глаза и Людочкина рука сунула Виталику небольшой свёрток.

– Прости, сынок, всё, что могу…

Виталик послушно принял свёрток и медленно спустился по ступенькам.

– Сынок! – крикнула Людочка в поникшую спину.

Он обернулся.

– Ты б это…к отцу сходил. Всё же родная кровь. А сюда не приходи больше. Не надо.

Дверь в маменькин мир захлопнулась.

В свёртке обнаружились деньги, немного, но при скромной жизни на пару месяцев.

Первым порывом было гордо вернуть деньги и Виталик уже начал было пропихивать свёрток в замятую узкую щель почтового ящика с полустёртой цифрой двенадцать. А потом передумал и сунул в карман.

***

Вот уже несколько минут он топтался в нерешительности перед дверью квартиры номер пятьдесят восемь. Дверь была добротная, металлическая, с новенькой блестящей жестяной табличкой. Пару раз заносил руку к звонку, но оба раза опускал, не нажав. Уже развернулся было уйти, да тут на лестнице послышались шаркающие шаги. Он решительно надавил на пипочку звонка и услышал внутри квартиры переливчатую мелодию. Выждал несколько секунд, в тайне надеясь никого не застать, но тут внутри зашебуршились замками. Дверь приоткрылась на длину цепочки.

– Здорово, батя, – сказал Виталик в щель.

– Здравствуй, сынок, – не сразу отозвался мужчина с покрытым седым пеплом золотом волос, подслеповато щурясь в темноту подъезда.

– Добрый вечер, Валентин Семёныч, – подхватил из-за спины Виталика дребезжащий старческий голос.

– Добрый, Раиса Степановна, – сладко ответил отец, быстро скидывая цепочку и втаскивая блудного сына внутрь, подальше от любопытствующих глаз.

Виталик жадно хлебал ароматные щи, украдкой оглядываясь и слушая суетливую болтовню отца. Судя по ней, всё у бати в жизни удалось. И действительно – новая семья в новой квартире, новая клеёнка в мелкий цветочек, новая мебель и ремонт, и даже новый сын, возвышающийся королём над общим столом на новом детском стульчике. Он же, Виталик, нежелательный элемент, осколок прошлого, никак не вписывался в этот новый мир. Он вопросительно кивнул на пацана, подняв левую бровь.

– Сынок, познакомься – это Илюша, твой братик, – спохватился батя.

Новый брат в данный момент увлечённо, крупными мазками импрессиониста размазывал пустышкой по пластиковому столику остывшую манную кашу, улыбаясь Виталику малозубым слюнявым ртом. Батя резво поднялся, отобрал пустышку, вызвав приступ бурного возмущения у её владельца, и, тщательно обмыв под краном, воткнул младшенькому обратно в рот.

– Ну а вы-то как? Мама?

– Мама хорошо, – уклончиво отозвался Виталик, откладывая ложку.

В кухню впорхнула девушка чуть старше его – новая батина жена. Мачеха, получается, хмыкнул Виталик про себя.

– Ещё щей? Может, котлет вам разогреть? – вежливо, но без особого тепла, спросила хозяйка, стрельнув обильно подведёнными глазками в сторону пасынка.

Виталик отрицательно помотал головой. Батя нежно притянул к себе жену и влажно чмокнул в гладкую розовую щечку – Виталика передернуло от отвращения.

– Спасибо, Людочка, ступай, отдохни, мы тут сами похозяйничаем, по-мужски.

Батя легонько подпихнул нью-Людочку, успевшую бросить на Виталика торжествующе-настороженный взгляд, к выходу из кухни и спросил:

– Поздно уже, может, заночуешь?

Он не без злорадства согласился, понимая, что вопрос был задан из чистой вежливости.

Когда проснулся, бати уже не было – отбыл по месту службы. Людочка в отсутствие супруга особого радушия не изображала, но завтрак – тройную глазунью – сообразила. Сама сидела напротив, на стульчике, бесстыже сверкая голыми коленками. Он быстро поел, подобрав растёкшийся желток хлебом, кивнул юной мачехе и покинул батин дом.

Сергей

1994

Серёга вышел из кабинета транспортной милиции на железнодорожном вокзале Приволжска – забегал с оказией к старому корешу по Школе милиции, Димке Ковтуну. Виделись они не так часто, как обоим бы хотелось, и сейчас пересеклись буквально на полчаса: ожидался московский скорый, Димке пора было принимать.

Он быстро шагал по платформе, глядя на красный семафор, предупреждающий о прибытии состава. Платформа заканчивалась метров за сто от здания вокзала, где толкалась пёстрая толпа встречающих, отъезжающих и провожающих. Он жадно втянул ноздрями запах креозота, с детства будивший в нём страсть к приключениям, сулящих поездами, о дальних далях и неизведанных местах.

Краем глаза он заметил что-то инородное на кровеносной системе железнодорожных путей и резко развернулся. Инородной была маленькая фигурка сгорбленной женщины. Видимо, переходила пути и силы кончились, или чемодан застрял, решил Сергей. А может, давление скакануло.

– Ты чего тут, мать? – спросил он у старушки сверху. – Давай помогу.

Никакого чемодана и другой поклажи у бабульки не было. Она подняла на Серёгу пустые безумные глаза, глядя сквозь него, и ничего не ответила, только сжалась и уменьшилась в размерах ещё больше.

– Эй, мать! – он сделал шаг вниз и решительно ухватил старуху за локоть – по рельсам уже пошла сердитая вибрация приближающегося состава, не до церемоний. – А ну-ка пошли!

Ему пришлось буквально тащить её, унося подальше от путей. Бабулька обмякла, не сопротивляясь и не помогая, лишь слабо перебирая заплетающимися ступнями в чёрных кожаных тапках. Он втянул старушку на перрон и шумно выдохнул: мимо с угрожающим гулом и лязгом пронесся скорый, обдав их жарким ветром, и прижал её к голову к груди – всё равно рубаху теперь в стирку, вся спина вспотела от волнения. Старушка обмякла, крупно затряслась, дрожа руками и головой, и судорожно всхлипнула.