Нина Че – Дурдом (страница 5)

Бабусин дом стоял в конце улицы, на самом отшибе. Он прибавил шагу, с улыбкой готовясь к её охам и ахам, но ахнул сам: на серебристо-розовом холсте раннего заката темнел силуэт, мало похожий на бабусину избушку. Спина под синтепоновой курточкой взмокла и мгновенно остыла. Спотыкаясь ослабевшими ногами, он осторожно приблизился, близоруко щурясь на обгорелый скелет бабусиного дома. Долго и тупо стоял, не испытывая ничего, кроме полного опустошения.

Ноги быстро окоченели, он потоптался на месте, заметил под снегом бугорок и ногой выкатил закопчённую глиняную крынку – молоко в такой откидывалось, выдавливая в узкое горлышко тягучие жёлтые сливки, которые бабуся извлекала деревянной ложкой и кидала в салат или большую эмалированную миску с вишнёвыми варениками.

Странным образом не обугленные останки родного дома, не мертвенная тишина спящей деревушки, не одиночество, а именно эта невинная находка подрубили его. Он воткнулся коленями в жёсткий снег и взахлёб зарыдал, раскачиваясь в стороны.

Тут-то и нашла его выглянувшая на шум соседка Клава.

– Ой, Виталя, да как же! Горе-то какое! – запричитала она. – А мы ж вам телеграмму отбили сразу, в тот же день, Ваську-косого в райцентр посылали.

– Мы..это…переехали мы, – Виталик с трудом проглотил комок слов. – Не знали ничего.

– А я уж подумала, не случилось ли чего и с вами, – всхлипнула соседка, утирая передником слёзы, которые, впрочем, не мешали ей споро собирать на стол нехитрую деревенскую снедь.

– Бабушка твоя того, сразу померла, во сне угорела, ты не думай, даже не поняла ничего, – успокоила она, ласково гладя Виталика по плечу. – Не мучилась совсем. А дом-то уже потом занялся. Она же, Зинаида, ручку на печную дверцу не накинула, ночью уголья на пол выпали, тлели долго, а потом и вспыхнули. На кладбище сельском положили, всё по-людски сделали – могилку, поминки справили, не переживай.

У тёти Клавы Виталик прожил без малого месяц: чистил снег, дрова колол, собирал яйца да ходил за скотиной. Наведался и на погост, проститься с бабусей.

Растирая по горящему лицу слёзы, чувствовал себя обокраденным, будто без бабушки и её старого дома со стенами, насквозь пропахшими парным молоком и влажным деревом, с оглушительно тикающим в буфете будильником и двойными оконными рамами, густо промазанными синим пластилином, не было у него больше доказательств существования собственного детства. Будто выдумал он всё это – бабу Зину, душистые охапки летнего сена, грустно вздыхающую о чём-то пятнистую Зорьку с бело-розовым растопыренным выменем, задиристого Буяна, чугунный рукомойник на облупившейся стене, ранние рыбалки с отцом на парящем туманом пруду и рваные ломти хлеба с толстым слоем присахаренного масла, поспешно сунутые бабусей в искусанную комарами руку.

Потом заскучал без дела и, главное, без книг – те несколько, что брал в дорогу, давно перечёл не торопясь, смакуя, возвращаясь по нескольку раз к полюбившимся местам. А в начале марта тепло попрощался с тётей Клавой – оба знали, что навсегда, и вернулся в город налегке, пустой и свободный от прошлого и всяческих обязательств.

Сергей

1994

– А с чего ты взял, что он не сам упал? Может, играл на крыше или из окна сорвался? – спросил Андрей Федькин, наблюдая, как сутулый дворник сбивает остатки красного снега под окнами пятиэтажки и присыпает свежим.

– Ну, во-первых, не мог он сам сорваться: вскрытие установило, что у него аппендицит был с перитонитом, он уже и ходить сам не мог с такими болями, не то, что на чердак взобраться. Кстати, выпал именно, что с чердака, а не с балкона или окна, – доложил напарник.

Андрей разочарованно выдохнул.

– Но это ещё не всё, – безжалостно продолжал Сергей. – Ребёнка этого никто из соседей раньше здесь не видел, и никто не ищет. Во всяком случае, пока.

– Ну, это как раз объяснимо, – встрял напарник, – может, он из соседнего двора, вот его здесь и не видели.

– О пропаже ребёнка тоже никто не заявлял, в базах пропавших детей его нет. Не мальчишка, а человек-невидимка…Но самое любопытное, – на этом Сергей картинно воздел вверх указательный палец, – погибший – инвалид. У него синдром Дауна. Согласись, такого ребёнка сложно не заметить даже в соседнем дворе.

– А что свидетели? – уточнил Федькин.

– Да как обычно, – развёл руками Серёга, – Никто ничего не видел, никто ничего не слышал.

Андрей чертыхнулся.

– А, да: свидетельница – она слышала звук падения – заметила кое-что необычное, а именно – зонт.

– Зонт? – поразился Андрей. – Какой ещё зонт?

– Разноцветный, – пожал плечами Сергей.

– Мальчик его в руках держал или что? – уточнил Федькин.

– Или что: по двору он пролетал, – отозвался Сашин.

– И где он?

– А пёс его знает, – ответил Серёга, сплёвывая в сугроб комок жвачки. – Не нашли.

– Это имеет отношение к делу? – уточнил напарник.

– А пёс его знает! – повторил Сашин.

Отлично! Похоже, намечается очередной висяк. Вытянув из кармана блокнот с ручкой, Андрей долго расписывал на морозе застывшую пасту, сердито хмыкнул и потрусил на поквартирный обход.

Серёга потоптался на месте, продавливая в снегу глубокие канавки следов, и потащился следом.

Конечно, он и без криминалистов понял, что пацан – даунёнок.

У них в селе такой же был, только звали его попросту – дурачок.

Толик-дурачок приходился родным сыном Прасковье Петровне, старой школьной учительнице, которую в селе любили и считали немного блаженной: та всегда улыбалась светлой, не от мира сего, улыбкой, привечала сельскую детвору, коленки зелёнкой мазала, карамельками угощала и родителям не ябедничала, даже когда Сашинская Милка, которую Серый упустил, заигравшись с пацанами в войнушку, всю капусту ей в огороде потравила. Хотя с чего бы это ей было улыбаться: единственный поздний сын – идиот, не понятно, зачем вообще из роддома привезла, предлагали ведь оставить! муж, смолоду хворый, и помер рано, оставил одну с дурачком на руках.

В соседнем Митькино такой же даун, только постарше, хоть стадо пас, копеечку в дом приносил себе же на прокорм, а у них, в Кунеево, коров пасли по очереди семьями, так что толку от Толика не было никакого, поскольку для более интеллектуальной работы он и вовсе не был приспособлен, а другой на деревне и не было.

Конечно, иной раз просили его хлеб выгрузить из машины, пособить дров наколоть, корову заблудшую пригнать или воды натаскать. Не потому, что сами справиться не могли, самим легче сделать, пока дурачку объяснишь, что от него требуется, – Прасковью жалели.

Так что большей частью болтался Толик без дела вместе с деревенскими малыми мальчишками, хотя самому ему уже минуло четырнадцать. Был он высокий и рано обрюзгший, с заплывшими узкими глазками, коротким плоским, будто веслом ударили, носом и слюнявым красным ртом, раздвинутым в вечной блуждающей ухмылке.

Играть его звали, когда нужна была физическая сила или не хватало игроков. В остальное время Толик слонялся в пределах видимости ребят, корчил рожи, как будто с его собственной в этом была необходимость, и со свистом сбивал прутком репейные головки.

Стояла страшная жара, пацаны валялись в тени посадки и лениво перебрёхивались.

– Может, на пруд сходим? – предложил Серёга и с размаху шлёпнул муху, усевшуюся на руку. Муха от расправы увернулась, зато на плече осталось красное пятно, повторяющее очертания пятерни.

– Да нуу, – скривился Шурка. – Тащиться неохота.

– А валяться тут – охота? – спросил Серёга, всё ещё злой из-за горящей руки.

Шураня промолчал. Зато поддержал Витёк, резко поднимаясь на ноги и стряхивая с колен солому.

– Айда купаться, Серый, чё сидеть! – скомандовал он.

Серёга с Шураней поднялись. Краем глаза заметили в кустах круглую башку Толика, как обычно, отирающегося поблизости.

Дурачок с надеждой смотрел на них.

– Ладно, – сжалился Витёк, – давай с нами.

Жалко, что ли – пруд большой, на всех места хватит.

Идти до пруда нужно было вдоль посадки, мимо фермы, через луг, километра два. Не так и далеко, если не по жаре. Да ещё Толик, вне себя от радости, всю дорогу носился кругами, то топоча позади, то выскакивая на тропу перед идущими, бил своим прутком по луговым травам, точно шашкой, осыпая мальчишек цветочными головками и тряся толстыми боками. И откуда столько энергии в этаком жирдяе?

Серый поморщился: не надо было брать, уж и в глазах от него рябит. Какого чёрта Витёк его позвал?

Берега пруда были скользкие, илистые, все заросшие ряской и истоптанные колхозным стадом – пастухи пригоняли скотину пить и сейчас вдали по оврагам мелькали спины пятнистых бурёнок. Они скинули штаны и майки и в одних трусах побежали в воду, по икры увязая в чёрной жиже. Пару лет назад купались и без трусов, чтобы матери не задали трёпки из-за налипшей на портки тины, но то они были совсем мальцами, а теперь им, как-никак, уже по девять, а Витьку и все десять – мужики!

Дурачок Толик вылез из воды последним, демонстрируя рыбку в самой грязи у берега и радостно скалясь всеобщему вниманию.

Серёга презрительно фыркнул и отвернулся.

– А слабо на тот берег переплыть? – вдруг спросил Шураня, швырнув в дурачка початок рогоза.

Толик вздрогнул и поднял голову.

Серёга посмотрел на Шурика удивлённо: пруд в этом месте был не широким и мелким, но старики божились, что где-то по середине имелся омут. Что такое омут, он точно не знал, но само слово звучало пугающе.