Они с Андреем просто похолодели, только Ирка, дура, молча взяла своего дурачка и к себе прижала, глядя любовно своими прозрачными рыбьими глазюками в уродливое лицо с коричневой кляксой на щеке.
Первое время всё же надеялись, что мальчишка выправится, что ошиблось столичное светило в очках с золотой оправой.
А только так и сидел Ромка в коляске, на книжки с машинками радиоуправляемыми не реагировал, ел да мычал невнятное, глупо пуская обильные слюни.
Оскудел, а потом и вовсе иссяк поток друзей-знакомых, привычных завсегдатаев хлебосольного дома – кому охота смотреть на чужое несчастье, запах которого – мочи и фекалий – густо витает в воздухе, слушать животные звуки из соседней комнаты? Да сами они больше по гостям не ходили – Андрей не хотел, неприятно было видеть других детей, нормальных, жадно разглядывать картинки чужого, счастливого родительства.
Хватило того случая, когда по настоянию Ирочки сводили сына на корпоративную ёлку и одна пигалица, Ромкина ровесница, пробегая мимо, звонко сказала отцу:
– Папа! Купи мне такую же маску обезьянки, как у того малыша!
Андрей молча улыбнулся беспардонной снежинке, а отца её приметил и через неделю уволил – благо тот был на испытательном сроке. Мол, не соответствует занимаемой должности – хотя соответствовал, уже и костюм на него пошили для участия в федеральной выставке – и так далее.
Когда уволенный уже стоял у двери, ошарашенно сжимая в руке листок с приказом, не сдержался, раскрылся, бросив в поникшую спину негромко:
– Детей вначале научитесь нормально воспитывать…
– И почему такое случилось? – осторожно недоумевала Алевтина Марковна. – Никогда у нас в роду не было дураков! Не наши гены, это точно.
И невзначай добавляла:
– Оксана-то защитилась, слышал? О тебе спрашивала. Она так и не замужем, говорит, докторскую собирается писать.
Всё реже слышался в доме Ирочкин смех, всё чаще Андрей задерживался на работе. Смотреть на слюнявого сына не было сил. Рожать второго ребёнка Ирочка отказывалась наотрез: Ромка – вечный младенец, на минуту не оставишь, куда ещё другого?
И то правда: сын никогда не скажет «папа», никогда, взявшись за руки, не проводят они Ромку в первый класс, никогда он не пожалуется на школьных хулиганов и не покажет разбитую на велике коленку; никогда не поступит в институт и не приведёт в дом девушку, такую же стройную и красивую, как мать.
Ни-ког-да…
Навсегда останется в этом состоянии, как собака. Хуже собаки – от той хоть радость, отдача и весёлая суматоха в доме.
Как-то у матери – теперь навещал её один, Ира дома сидела с Ромкой – встретил Оксану, дочку друзей семьи. Случайно заглянула по дороге с лекций. Запомнил её девчонкой с тонкими задорными хвостиками, а сейчас вон какая стала – яркая, успешная, насмешливая – и в детстве была остра на язык.
В первый раз за последний год смеялся искренне, отдыхал душой. Мать, та просто сияла – хлопотала, носила, подливала, достала парадную посуду, которую для них с Ирочкой ни разу не вынимала.
В салоне дорогого Оксаниного автомобиля пахло кожей и сигаретами. Разговорились, вспоминали детство, коснулись и нынешних событий. Целовались.
– Не моё это дело, Андрей, но мужик ты видный, здоровый. Будешь всю жизнь за инвалидом ходить? Ирина понятно – мать, такая её доля. А ты ещё можешь быть счастливым, тридцати нет – самый сок для мужчины. Роману всё равно, он твоей жертвы не оценит, – говорила Оксана правильное, что и самому думалось, прямо в больное место попадая.
– А как же Ира?
– А что Ира? Она свой выбор сделала. Оставь им квартиру, это порядочно, себе другую заработаешь. Можешь пока у меня пожить – одна в трёх комнатах.
Вторую свадьбу играли скромно, только для узкого круга: Оксана сказала, нечего деньги разбазаривать, лучше полетим на Мальдивы. Вот это женщина! О такой жене – умной, цепкой, дерзкой, с деловой хваткой – и мечтала для сына Алевтина Марковна.
Ещё год Ирочка тянула сына одна – бывший муж помогал.
Потом денег стало меньше – у молодых родился свой ребёнок, здоровый – а Ромка стал больше. К тому же участились приступы агрессии: без видимых причин сын вдруг начинал выть, кричать и биться головой. Соседи сбоку гневно стучали в стену, грозя участковым.
Однажды катала Ромку в парке и услышала, как полная женщина в лиловом платье сказала дочери-подростку, указывая на них и совершенно не понижая голоса:
– Курят, пьют всю беременность, родят уродов, а мы их потом лечи на наши налоги!
Ирочка тихо расплакалась и больше Ромку в парк не возила – гуляли на балконе.
Стало сложно одной мыть сына, это он ведь только на голову нездоровый, а телом крепкий, килограммов двадцать, ненамного меньше, чем в самой Ирочке.
Да и денег на двоих не хватало, а куда работать, когда ребёнка одного не оставишь? Даже уборщицей не возьмут.
Как-то нанялась полы в подъездах мыть, думала, ночами работать будет. Каждые полчаса, после каждого подъезда, домой забегала, а в четвертый раз еле успела: Ромка во сне с кровати упал в одеяле лицом вниз и едва не задохнулся.
Прежде, чем устроить сына в «Кукушку», Ирочка долго думала. Приходила несколько раз днём, оставив Ромку на соседку, глядела на детей сквозь решетку – не обижают ли, хорошо ли кормят.
Дурдом
После дурдома я никогда не сплю – некогда, а быстро умываюсь и заново крашусь. Сегодня нас со Светкой позвали в гости ребята-студенты, у них каникулы и Вадик собирается на родину, в Нальчик.
Мальчишек четверо, все с Северного Кавказа, приехали в институт поступать: Вадик, Витя, Толик и Юра. Все, кроме Толика, живут в двухкомнатной малосемейке, по два человека в комнате. Они на последнем курсе, а там пойдут инженерами на завод и получат квартиры как молодые специалисты.
У Вадика с Витей всегда весело: мы болтаем, играем в лото и карты и поём песни под гитару – играет сам хозяин и Светка.
Витю я вижу всего второй раз, хоть он тоже хозяин комнаты – где-то подрабатывает между занятиями. В отличие от Вадика, у него только мама и младший брат, денег из дома ему не присылают, а на стипендию не проживёшь. Витя молчаливый и всегда садится в самом углу, откуда я пеленгую его заинтересованные взгляды. Наверное, у нас могло бы что-то получиться, но Вадик мне говорит по секрету, что я нравлюсь Вите, после чего мой интерес сразу пропадает, хотя Вадик наверняка рассчитывал на обратный эффект.
Странное всё-таки существо – человек, думаю я, немного сердясь на Вадика: зачем поспешил, нарушил таинство зарождающегося волшебства? Сержусь и на Витю – нечего было распускать язык направо и налево. Всякая женщина без парламентёров знает, когда она кому-то нравится.
– Девчонки, а вы можете купить вишни и сварить нам варенье на зиму, а? А то мы вернёмся только к началу семестра, уже ягод никаких не останется, – просит Вадик.
– Вишню-то я куплю, но варенье никогда не варила. Это сложно?
– Легче только яйца, – успокаивает Светка.
Яйца варить я умею, поэтому беру у Вадика деньги на вишню и сахар, и мы прощаемся на целый месяц.
***
На углу гастронома здоровенная очередь. По форме это просто толпа, потому что очередь предполагает какую-то систему, совершенно отсутствующую здесь.
– Чё дают? – ору я внутрь. В прошлый раз здесь давали лифчики. Странный ассортимент для гастронома.
– Колготки, – с ненавистью отзывается какой-то мужик с портфелем. Я не обижаюсь, понимаю, что ненависть адресована не мне, хотя и не совсем понятно, зачем женские колготки мужику с портфелем, вон как их жаждет – аж лысина вспотела!
Человеческий сфинктер сжимается и расслабляется, исторгая наружу очередного мятого счастливчика с заветной коробочкой в руках, я максимально выдыхаю и в паузе между вдохами-выдохами колготочной толпы боком ввинчиваюсь внутрь, привычно работая локтями и бёдрами и не забывая крепко прижимать сумочку к груди. На вдохе меня прибивает к прилавку, и я ору краснорожему продавцу размер.
Никогда, никогда не пытайтесь противостоять толпе! С толпою нужно сжиться, почувствовать дыхание, поймать её ритм, как ловят волну серфингисты, а затем оседлать. Тогда она будет работать на вас, как сейчас, готовно утянув в эпицентр, а затем выбросив обратно на берег с добытыми колготками в руках.
Я отхожу на безопасное расстояние от очереди, приглаживаю волосы, оправляю выдранную из штанов блузку обратно и несусь на остановку.
– Ой, девочки! У нас новенькая, да какая хорошенькая! – умиляется Лариска. Трёхлетняя Наташка и вправду почти похожа на нормального ребёнка.
– Может, удочерить её? – Ларискины глаза вспыхивают фанатичным огнём.
– Ларис, ты же понимаешь, что она психохроник, – напоминает Рита осторожно.
– А что с ней?
– Не знаю, я не видела её карточки. Но к нам ведь здоровые не попадают.
– На вид она абсолютно нормальная, – Лариска притягивает к себе девчонку и вертит во все стороны, осматривая и ощупывая. – Нет, ну куколка какая!
Куколка Наташка только на фоне остальных обитателей дурдома, но мы с Ритой больше не спорим: зная Ларискин взрывной характер, решаем – само пройдёт.
– Кто-нибудь умеет варить варенье? – спрашиваю я.
– Да чё там варить? – удивляется Лариска. – Сыплешь сахар в ягоды, кипятишь да по банкам разливаешь.
– А много сахара надо?
– Столько же, сколько ягод.
– А воды сколько?
Я видела, как варенье варит мама, и даже снимала пенку, но сама не варила ни разу.
