– Не надо никакой воды! Вишня постоит, и сама сок пустит.
– А банки как стерилизовать?
– В духовке, – советуют девчонки.
И правда – легкотня!
Я возвращаюсь к себе, и очень вовремя: в нос ударяет неимоверная вонь. Хотя вовремя было бы минут двадцать назад, пока в обделавшемся Юре не проснулся художник.
И сделал он это максимально креативно – в говне с головы до пят не только сам живописец, но и кроватка со стеной – Юра любовно выкрасил фекалиями каждую деревянную рейку, и стоит, радостно гыкая и растопырив неровно-коричневые пальцы. Какая-то умная голова придумала вмонтировать батареи отопления в стену, отчего Юрины художества тотчас намертво впитались в декоративную штукатурку, придав той экстравагантной небрежности.
Велев всем сидеть и не двигаться, я несусь через ступеньку в третью группу за их няней Ольгой Палной в надежде, что впиталось не всё, что могло. Ольга Пална, как и Баринова, была старожилом дурдома и ночами трудилась дежурной няней.
Я быстренько обрисовываю размер ущерба.
– Ничего, Юля, и не такое видали, – уверяет она меня бодро, и мы спешим назад.
Ольга Пална с тщательной неторопливостью старого мастера надевает перчатки, вооружается ведром и важно заходит в спальню. Через пару минут оттуда доносятся характерные звуки, и я понимаю, что сейчас мне придётся убирать не только за Юрой, но и за ней.
– Юля, ну это же ужас какой-то! – выскакивает няня из спальни, захлопывая за собой дверь и зажимая пальцами нос. – За три года ни разу такой гадости не встречала!
Пожилое лицо её перекошено и покрыто красными пятнами, а обтянутые резиной руки крупно дрожат.
– Ладно, – вздыхаю я. – Идите к себе.
– А как же ты?
– Как-нибудь.
Я беру из аптечки вату и набиваю полные ноздри, затем натягиваю на нос маску. Так почти не воняет, особенно если дышать ртом. Наливаю в ведро тёплой воды с изрядной порцией хлорки. В ящике под ванной нахожу толстые перчатки до локтя и резиновый фартук, – это хозяйство Жанки с Иркой и прежде мне не приходилось сюда заглядывать.
Вынимаю из кроватки довольного произведённым эффектом Юру, мою и сажаю в манеж. Отодвигаю кроватку от стены и оттираю жёсткой щёткой штукатурку – это мне ещё повезло, что Юрка мелкий и не достаёт высоко.
Ещё полчаса уходят на кроватку.
– Ты где пропала? – звонит Рита.
– Тебе лучше не знать, – уверяю я.
Я беру Юру на руки – теперь он ещё и обдулся. Не мог сразу всё сделать? – ворчу я и меняю колготки на сухие.
В дверь протискивается Ольга Пална. Вид у неё виноватый.
– Юля, ты как?
Ей неловко, что бросила меня одну в таком говнище.
– Прости, не знаю, что на меня нашло, прямо вывернуло всю. Ты не поверишь, я ведь у себя блевала, только вот закончила! Хотя я не брезгливая, работа такая.
Я верю – глаза у Ольги Палны красные и из носа течёт. Да и с чего бы ей лгать?
– Всё отлично, не переживайте.
– Ты что, всё отмыла сама??
Она заглядывает в спальню и подозрительно принюхивается.
– Как ты это сделала?!
Я рассказываю свой маленький секрет с перчатками и ватой и по восхищённому взгляду няни вижу, что только что родился её новый кумир.
Ольга Пална женщина общительная, и наутро весь дурдом в курсе моего ночного говняного подвига.
Сразу после смены иду на рынок за вишней – он совсем рядом, в двух кварталов. Вишня крупная и коричневая, и я съедаю пару стаканов, пока тащу ведро до остановки, сплёвывая косточки на горячий асфальт.
Захар
Жениться Игорёк не думал – оно ему надо, хомут на шею? Да и молодой ещё, не нагулялся. Но попал в цепкие лапы Светки, а она, шалава, возьми да залети. Хотя насчёт шалавы это он зря, конечно – при всех своих недостатках была Светка целкой, лично распаковал. С другой стороны, чего и удивляться, с такой-то рожей, прыщавой да плоской, как пирог. И сам бы не позарился, да чутка перепил, а она не сопротивлялась – давно на него глаз положила, не зря весь цех подкалывал.
Главное, до последнего дотянула, зараза, до трёх с половиной месяцев молчала, пока не стало поздно. А по ней и не заметно – рыхлая, как квашня, шлёпни утром по заду, до обеда колышется.
Ревела в голос белугой, божилась, мол, сама не знала, месячные шли, как обычно. Может, брешет, а может, нет – хрен их, баб, разберёшь.
Он бы, конечно, послал, пофиг, что целкой взял – сама виновата, сама и расхлёбывай, раньше думать надо было. Известно: сучка не захочет, кобель не вскочит. Если бы не Светкин братец-кролик, который полгода, как откинулся и в сестрице прыщавой, которая зима-лето, в любую погоду баулы с передачками на горбу таскала, души не чаял. После признания, глядя на скривившуюся рожу Игорька, Светка прямиком к братцу и пошла – плакаться.
Уркаган в гости позвал – посидеть, познакомиться с «будущим родственничком». Так и сказал, ага.
Пришёл, как тут не пойти – посидели, выпили и вчерашний зэк популярно, тыча чуть не в морду гостю вилку с наколотым пельменем, хотя с виду вежливо, объяснил, когда у них с жирной Светкой свадьба и что будет, если. Только эта вежливость напускная Игорька не смутила, Игорёк намёк понял, не дурак.
Светка сияла сквозь фату, как уличный фонарь, хотя платье-торт невесте еле на пузо налезло.
Правду сказать, не чудила, как про беременных брешут, клубники с говном не требовала, других капризов не закатывала. Так, ныла иногда по-тихому, но скрытно, от Игорька таясь. В общем, берега не путала.
Ну и вот – родила. Пацана, как положено, молодец, хоть и дура.
Ясное дело, проставился мужикам. Ну и те в ответ не поскупились. Так два дня незаметно и пролетело.
На третий позвонил хмурый братец и прямо заявил, что ноги вырвет молодому папаше, если тот сегодня же не будет стоять под окнами роддома с цветами, конфетами и всем, чё там в таких делах положено. И максимально трезвый.
Игорёк и стоял, послушно махал расхристанным букетом, свистел. Светка тыкала в окно свёртком с розовой мордой сына. Молодец, хоть и дура.
Рассмотрел содержимое того свёртка только дома, после выписки, насовав, как водится, в руки провожающего персонала шампусика и конвертиков с благодарностью.
– Это чё..? – спросил, тупо уставившись на странно-деревянные конечности младенца.
Молодая мать поиграла жалобно бровями, смяла на сторону лицо и бурно разрыдалась.
– Чё ЭТО такое, я тя спрашиваю?! – заорал Игорёк, в ярости забыв об урке-шурине.
– Врачи сказали, так случается, никто не застрахован, – лепетала жена, глотая крокодильи слёзы и заискивающе заглядывая в глаза. – Вроде пуповина вокруг шейки обмоталась и какие-то там клетки в мозгу отмёрли.
Младенец визгливо орал в унисон отцу, жутко багровея уродливой рожей.
– Я тя спрашиваю, нахрена ты ЭТО домой притащила?? – изо рта папаши пошла пена и он брызгал ею в разные стороны, топая ногами в белых Abibasaх. – У тя, бля, самой, что ли, клетки в башке отмёрли?!!Потом вдруг успокоился, и сказал сквозь зубы, негромко и зловеще:
– Так, значит: или я, или ЭТО. Чтоб к моему приходу ЭТОГО в доме не было, – развернулся круто, сдёрнул с крючка новую кожанку и шарахнул дверью, аж штукатурка с потолка полетела.
Светка напугалась тихого мужниного голоса больше, чем обычной ярости. Был Игорёк вспыльчив и криклив, ей не привыкать. Знала, что женился по залёту, не по любви, как она. Сама виновата. И что калеку родила, тоже её вина. Значит, что-то не так сделала. А может, и от того, что поскользнулась тогда, зимой, на задницу шлёпнулась, корова. Игорёк ведь велел не шляться, а ей, вишь, приспичило за картохой.
Видимо, тогда и стряхнула что-то важное в голове у младенца.
Да и не то, чтобы сама была в восторге от сына, и в роддоме не настаивали – отговаривали инвалида забирать. Просто не знала, что с ним делать: сказать мужу, что родами умер? Игорёк будет виноватой считать.
А кормить принесли, зачмокал, заработал у груди маленький насосик и пропала Светка, поплыла. Подумала – может, отойдёт ещё младенчик, выправится? Медицина современная вон как далеко шагнула, чуть штаны не лопнули. Электрофорез какой-нибудь, укольчики – глядишь, нормальный станет, не хуже других.
Забрала, и вот опять не угадала. Ещё и мать всю беременность зудела: ребёнок – это хорошо, цемент в фундаменте супружеской жизни. Вот родишь, дочка, посмотрит он на розовое личико сына или хоть дочки, и растает, дрогнет холодное сердце, прикипит к малышу, а там, даст Бог, и к тебе.
Светка очень рассчитывала, что материна житейская мудрость сработает: кому-то, может, Игорёк и не принц – и рахитичные ножки тонковаты, и грудная клетка узкая, впалая, и ростом не особо великан. Да только не ей, Светке: всем был хорош суженый для снисходительного глаза. Только б любил, не бросал, дарил ночами жаркие ласки, пусть и изредка, спьяну. В панике позвонила брату – что делать? Тот примчался, развернул свёрток, поглядел внимательно, склонив к плечу голову, почесал в затылке и заявил коротко:
– Прав твой дебил. Впервые в жизни. Оформляй возврат.
Светка «дебила» проглотила молча, знала, что брат от выбора спутника жизни не в большом восторге.
Стас покумекал недолго, позвонил куда-то и к вечеру Захара забрали – имя-то дать успела, вместе подбирали – Захар Игоревич, в честь мужнина покойного деда-фронтовика.
Знакомым сказали, мол, помер младенчик. Никто особо не удивился – бывает. Поохали да забыли.
Вспомнила о сыне ещё пару раз, когда молоко в груди колом встало, обещая скорый мастит. Но ничего, размяла, рассосала, в раковину сладкое сплёвывая – титьки большие, вислые, с синими прожилками, расплывшимися сосками как раз до рта доставали.
