Нина Че – Дурдом. Роман основан на реальных событиях (страница 9)
***
Кнопки зассанного лифта выжжены до черноты, пересчитываю, чтобы нажать на нужную. Коробка натужно поднимается вверх, скрипя и опасно качаясь. Лифты я не люблю и не доверяю им, но идти пешком по лестнице, где за каждым поворотом могут заседать местные синяки и нарики, тоже так себе вариант. Да и ведро с ягодой всё тяжелеет метр за метром.
В комнате у ребят пахнет пылью и чем-то неуловимо нежилым, чем обычно пахнёт покинутое даже ненадолго человеческое жилище.
На софе белеет записка от Вадика:
«Банки для варенья в ШПРе. Спасибо огромное! Пока-пока».
Всё-таки я молодец, что согласилась помочь, хвалю себя я, – у мальчишек теперь будет варенья на всю зиму! Тем более, что мы сами его и съедаем.
Я засыпаю в вишню сахар и включаю плиту. Пока сахар тает, ставлю банки в духовку стерилизоваться. Мама стерилизует на носике чайника, над паром. Но у меня целый таз варенья и нет времени возиться с каждой банкой в отдельности.
Варенье закипает, я снимаю первую пенку и вынимаю банки. Слышится треск, и одна за другой они рассыпаются на противне. Что за фигня?
Я уничтожаю следы преступления, выкинув осколки в мусоропровод, роюсь в шкафу и нахожу новые банки. Через полчаса номер повторяется: на противне кучка битого стекла. Здорово! И куда мне теперь девать будущее варенье?
Выключаю варенье и еду домой. Придётся позаимствовать новые банки у мамы, у нас точно есть, на антресолях видела.
***
Дверь шарахает об косяк и влетает Лариска. В красном шифоновом платье с подплечниками и зеленом шарфе она похожа на радостный гроб.
– Девочки, а мне дали добро на усыновление!
– Ты всё-таки решила удочерить Наташу?!
– Ага! Я же говорила!
Она падает рядом с Наташкой и все её шелка взметаются и опадают к Наташкиным ногам, отчего та делает рефлекторный шаг назад.
– Наташа, я теперь твоя мама. Называй меня так, хорошо?
Наташка завороженно смотрит на перламутровые красные пуговицы и молчит. Пока вообще неизвестно, умеет ли она говорить – ни словечка от неё не слышали.
Тут я спохватываюсь: и чё это я? Здорово же, что у Наташки будет дом и мать. Значит, Лариска не такая уж свиристелка, как мы с Ритой думали.
– Юль, можешь её переодеть во что получше?
Конечно, как раз новые платьица привезли, тёплые, из фланели, с круглым отложным воротничком, из которых тонкие шейки наших подопечных, бритых налысо вне зависимости от пола, торчат особенно убого.
– И колготок новых кинь парочку на первое время, пока свои не куплю.
Я пакую Наташку в лучшем виде, насколько это позволяет дурдомовский модный гардероб, и они уходят в новую жизнь – яркая цветастая брюнетка и маленькая фланелевая сиротка.
– Рит, что не так с моими банками? – переключаюсь я на собственные проблемы. – Может, духовка неисправная?
– Так это потому, что они попадают сразу из тепла в холод, вот и лопаются от перемены температуры. Кулёма! У тебя что по физике в школе было? – смеётся Рита. – Не вынимай их сразу, пусть в духовке и остынут.
Оказывается, не такая простая вещь – варить варенье.
А по физике у меня пять было и совершенно незаслуженно: задачки мне решал сосед по парте, вундеркинд заучка Славка, взамен на сочинения по русишу. Да он бы и без сочинений их решал, потому что неровно дышал ко мне все школьные восемь лет, провожал до дома, портфель таскал, даже на пианино мне по телефону играл. Но шансов у Славки никаких не было из-за громадной разницы в возрасте: я была старше на полтора года, потому что его родители зачем-то отдали сына в школу в шесть.
На следующий день я вынимаю с антресолей поллитровки и набиваю полный пакет, с запасом. Достаю мамину «Энциклопедию домашнего хозяйства» и смотрю, как определить, что варенье готово, а то вдруг оно сырое будет? Пишут, надо капнуть на тарелку – если не растекается, значит, сварилось. Теперь всё ясно, и я с чистой совестью еду на велике к Лильке, чтобы прокатиться к Волге.
Лилька – моя лучшая подруга с детства и именно из-за неё я из нормального садика ушла в дурдом. Она устроилась в «Кукушку» няней и делилась всякими историями и впечатлениями. Историй у меня и в садике были полные штаны, но мои-то дети все домашние, а те – сироты.
Я даже из любопытства пару раз побывала у неё на работе, в дурдомовском изоляторе.
– Сюда попадают все новенькие на десять дней карантина. Самые тяжёлые остаются тут насовсем, до самого конца, а остальных распределяют по группам, – объясняет Лилька, показывая своё хозяйство.
– До какого конца?
– Ну, такие… с такими диагнозами долго не живут.
Я с ужасом смотрю на «таких».
– Это что??
У большеглазого ребёнка огромная, как аквариум, голова, непропорциональная даже для малыша.
– Гидроцефалия. Водянка мозга. Ещё бывает микроцефалия, у тех, наоборот, головки маленькие, как у ящериц.
Мальчишка безучастно смотрит на меня, редко моргая карими глазами с длиннющими ресницами. На другой кроватке лежит девчонка с правильными чертами лица и яркими, будто накрашенными, слюнявыми губами. Никаких видимых уродств, кроме лопоухости, у неё нет.
– А что с этой?
– Детский церебральный паралич.
– Но это же не опасно для жизни, – я вспоминаю женщину-инвалида, которая каждый день обходит вещевой рынок и торговки молча бросают мелочь ей в банку. Лицо у неё при этом крайне недовольное, будто торговки могли бы не заставлять её таскаться на рынок ежедневно, а приносить мзду прямо на дом, но нагло пренебрегают своей обязанностью.
Ходит она, здорово припадая на левую ногу, а её левая рука скрючена, но совершенно нормальная в плане интеллекта.
– ДЦП тут не основная проблема, там ещё куча других диагнозов – олигофрения, астма, слепота и другие.
Кто-то возится и кряхтит, и Лилька подходит сменить ползунки. Я тащусь следом, притихнув от увиденного и опасаясь трогать что-то руками.
У хнычущей на голове ужасающий глянцевый нарост, вроде полиэтиленового пакета с требухой.
Я в ужасе замираю и круглыми глазами смотрю на подругу.
– Мозговая грыжа. Мозг из родничка перемещается в грыжу, и голова перестаёт расти, а грыжа с мозгом, наоборот, увеличивается, – поясняет Лилька, ловко хватая девчонку за обе ноги и приподнимая её попу, чтобы освободить от мокрых штанов.
– Так в этом «пакете» – её мозг??
– Ага.
Я осторожно трогаю прозрачный мешочек – к нему прилипли тёмные влажные волосы, почему-то тоже выбравшие грыжу вместо головы.
– А почему он мокрый?
– Так свищи: мозг растёт, эта плёнка растягивается и истончается, начинает кое-где подтекать. Когда я сюда устроилась месяц назад, грыжа была совсем маленькая, с мандарин.
Сейчас мешок с грыжей вдвое больше крохотной недоразвитой головы ребёнка.
Лилька обтирает девчонке попу и напяливает на неё новые ползунки.
– Как же вы её купаете??
– Вдвоём. Медсестра держит голову с грыжей, а я мою тело. Одному никак – грыжа может лопнуть.
Я представляю, как однажды это всё-таки случится и мозг брызнет из грыжи прямо на пол или на Лильку.
Меня начинает мутить.
Заходит медсестра, мы знакомимся – Рита, Юля – и я дёргаю Лильку за рукав: пошли из этого дурдома на воздух!
На улице я шумно дышу, борясь с тошнотой, и спрашиваю:
– Как ты тут работаешь?? С ума же можно сойти от этого!
Лилька пожимает плечами: привыкла.
– Такие тяжёлые дети только в изоляторе, в группах лучше.