– Ты чё с ней сделала? – поражается няня, глядя на пустую бутылочку, которую я ставлю в раковину.
– Ничего, просто погладила.
– Ей ведь уже шесть, давно пора переводить из нашего дурдома во взрослый, в Соколовку, да Пал Ильич жалеет.
– Почему жалеет? Мне кажется, она и не заметит этих перемен – не ли всё равно, где лежать на кровати?
– Так такие там долго не живут, год максимум.
– Брось! С чего бы им умирать в шесть лет?
– Точно говорю: это мы тут с каждым возимся, а там кинут миску каши в комнату, и кто успел, тот и съел. Только ходячие и выживают.
– Что за свинство?? Быть такого не может!
– А ты как хотела? У них там комнаты с решётками все, для безопасности. И работают только мужики.
– Это ещё почему?
– Так страшно. Представь себе нашего Лёшку-онаниста лет через десять. Он и сейчас весит килограммов сорок, а будет больше тебя. А если навалится? Хрен чё сделаешь, это он на башку инвалид, а физически-то мужик.
Мне тоже не хочется оставаться в одной комнате со взрослым Лёшкой, хотя я не особо верю сплетнице Наташке: во-первых, откуда бы ей это знать, а во-вторых, кто бы о таком правду рассказал, будь оно на самом деле.
Я забираю у неё газету и направляюсь в изолятор – возмущение слащавой писаниной ищет выхода.
В коридоре возле окна стоит Ирочка, няня из первой группы. Ирочка устроилась в дурдом вместе с сыном Ромкой, лежачим инвалидом-дурачком. Мы виделись всего несколько раз и не особенно общаемся, да и Ромка не в моей группе.
Солнце бьёт ей в лицо, образуя сияние вокруг хрупкого силуэта, чисто нимб у святого. Заслышав шаги, Ирочка поворачивает ко мне лицо с припухшими красными веками. Я быстро прячу паскудную газету за спину, и мы молча киваем друг другу.
– Девчонки, вы уже читали статью про «Кукушку»? – спрашивает Рита.
– Ещё бы! Как им хватает совести упрекать родителей этих детей?? Хайпожоры чёртовы, им плевать на всех, лишь бы нажиться на горяченьком!
– Вряд ли они понимают, что выпало их родителям. Мало того, что у них беда – родились дурачки, так ещё за спинами шипят «добрые люди», мол, курят-пьют, а потом дураков рожают. Да и в диагнозах журналюги не разбираются – тут врачи-то руками разводят, столько всего намешано, у каждого карточка размером с «Войну и мир».
– Конечно, не понимают! Чтобы это понять, нужно разговаривать с персоналом, а не коньяк жрать у главврача! Или хотя бы включить мозги и представить, как себя чувствуют родители наших питомцев, в особенности матери, которых и так осуждает общество, будто они сами виноваты, что родили дурачков, так ещё и жить не на что, ведь дурачков одних на минуту не оставишь, а пособие копеечное!
Ромка
Ирочку он приметил давно – она всегда ходила домой пешком, не дожидаясь автобуса, никогда не стояла на остановке вместе с толпой. Так и запомнил её – летящую стремительную походку, туфельки на каблучках, русалочьи зелёные глаза и легкие волосы, развевающиеся на ветру.
Другая.
Несколько раз проезжал мимо стройной, какой-то даже прозрачной фигурки, пока не собрался духом и не предложил подвезти. Конечно, она знала, кто он – все на заводе знали новенький мерседес молодого перспективного начальника отдела маркетинга. Но и он предварительно навёл справки: оператор КИП и А, не замужем.
Она робела – вначале думал, от осознания социальной пропасти, их разделяющей, потом уже понял, что такой у неё характер.
Так и завертелось: с его возможностями вскружить девушке голову не составляло проблем. Но не собирался её соблазнять – сам соблазнился, купился, попался на прозрачные серьёзные глаза, негромкий колокольчиковый голосок и длинные ноги с острыми коленками, тронутые ровным загаром.
Мать не одобрила, конечно – такой мезальянс! Но открыто не возражала, помня Андреев поперечный характер. Станешь давить, назло по-своему сделает, даже зная, что не прав. С детства такой был, и начальником в двадцать пять стал не только отцовыми и дедовыми стараниями, хотя, что греха таить, те тоже протоптали наследнику дорожку к самым вершинам.
Ирочка будущей свекрови побаивалась – просторная сталинка, рояль, библиотека, буфет красного дерева, хранитель коллекции старинного фарфора, фамильные портреты на стенах – не фотографии, а настоящее масло! хозяйка при полном параде, когда не приди – впрочем, Андрей к матери без приглашения не являлся, всегда прежде звонил. Разумеется, телефон в доме был – тяжеленный аппарат с высокими министерскими рожками и полновесной хромированной трубкой.
– А вы, Ирина, кем работаете? – любезно спрашивала Алевтина Марковна, изящно скрестив ноги в мягких туфлях.
– Оператором, – отвечала Ирочка, опустив глаза в скатерть ручной вышивки – вышивала не хозяйка, ещё чего! Она и окна перед Пасхой мыть нанимала женщин из Бюро услуг, работу принимала придирчиво, каждую капельку примечала.
– А читать вы любите? – интересовалась хозяйка.
– Люблю.
– И какая же книга у вас любимая? – продолжала Алевтина Марковна, слегка приподняв тонко щипанную бровь. Видимо, ждала, что Ирочка выдаст любовный роман или детектив, или что там, по её мнению, читают простолюдинки.
– Мартин Иден, – отвечала Ирочка.
– Спасибо, ещё не читала, надо прочесть, – вежливо отзывалась хозяйка и мгновенно переключалась к сыну, потеряв к гостье всякий интерес:
– Кстати, Андрей, Оксана тебе привет передаёт. Ты же помнишь Оксану, Ирины Сергеевны дочь?
– Помню, конечно, – отзывался Андрей без особого энтузиазма.
– В аспирантуру поступила, – замечала мать с непонятной укоризной.
Ирочка догадывалась, что недовольство незнакомой аспиранткой предназначено именно ей.
– Здравствуйте, Ирина! – здоровалась в другой раз так, словно была несказанно поражена, увидев её вновь. – Спасибо, прочла роман по вашей рекомендации, очень увлекательно! Всё-таки Оскар Уайльд – несомненный гений! – великодушно одобряла Алевтина Марковна великого ирландского драматурга.
– Джек Лондон, – робко возражала Ирочка.
– В смысле – Джек Лондон? «Портрет Дориана Грея» написал Оскар Уайльд! Вы же в прошлый раз говорили, что это ваше любимое произведение, а автора не помните! – ликовала Алевтина, поймав самозванку на лжи.
– Я имела ввиду – Мартин Иден. Наверное, перепутала, – миролюбиво соглашалась гостья.
Несмотря на молчаливый протест матери, Андрей на Ирочке женился.
На росписи Алевтина Марковна искренне плакала, и вовсе не от радости. Но всё оформили, как положено – ресторан, букеты, под сто гостей. Ясно, что разбегутся через год-другой, но всё надо делать по-человечески. Нормальную свадьбу с нормальной женой потом ещё лучше сыграют, а эта – так, генеральная репетиция.
Но разводиться молодые не спешили: Ирочка бросилась наводить домашний уют, и Андрей, прежде любитель погулять с друзьями-коллегами, начал тянуться домой. Теперь дома ждали. У жены оказался действительно лёгкий характер и прекрасное чувство юмора, она отлично готовила, шила, была бескорыстна и бесстыдна в постели. На людях оставалась всё также сдержанна и закрыта наглухо, как створки устрицы. Раскрывалась, будто жемчужина, для него одного и только с ним одним.
– Андрей, а что с Ириной? Ей не скучно? – беспокоились хозяева вечеринок: Ирина облюбовывала дальний уголок и уютно устраивалась там, тихо улыбаясь и медленно потягивая шампанское из единственного за вечер бокала.
– Всё в порядке, ей весело, – успокаивал Андрей.
Весть о будущем ребёнке Андрей принял с восторгом. Вместе ждали, выбирали вещички, приглядывали кроватку с коляской, но не покупали заранее, хотя и дефицит – плохая примета. Ничего, Андрей потом всё достанет, не проблема.
Даже свекровь как-то смягчилась к Ирочке, смирилась с неравным браком ради будущего наследника. Фрукты свежие передавала, творожок. Специально на рынок ходила, придирчиво ощупывала-обнюхивала товар, яростно торгуясь. Заранее договорилась с нужными людьми, чтобы внука рожала не на конвейере, как все, а под внимательным и добрым присмотром.
А только вышло всё не так, как планировалось.
Родила Ирочка действительно сына. И роды прошли без осложнений. Правда, акушерка на вопросы подозрительно отводила глаза. Может оттого, что гонорар был чрезмерно велик? Пустое, не тот случай, чтоб Алевтина мелочилась.
А вот с внуком было что-то неладно. Вроде и кушал хорошо, как все, и плакал, как другие. Но было между ним и остальными детьми какое-то неуловимое отличие, кроме огромного родимого пятна на крохотном сморщенном личике.
Упоённая материнством Ирочка ничего не замечала: купала, пеленала, агукала, стирала-сушила бесконечные пелёнки – внук оказался порядочным засранцем, а памперсы Ирочка не использовала принципиально – ребёнку вредно, особенно мальчику. Надо признать, матерью невестка оказалась отменной.
Это уже потом, когда пришла пора садиться, вставать и ходить, а Ромка и не подумал, стало очевидно, что низкий лоб – в два пальца, узкие угрюмые глазки и негнущиеся ножки – это не просто неудачная внешность, с которой девочке горе, а пацану вполне можно жить.
Потащили Ромку по докторам, выяснять, что не так. Да только никто ничего вразумительного ответить не мог – ни какой диагноз, ни как лечить.
А когда и московский невролог развёл руками: что уж тут поделать – природа, стало окончательно ясно, что Ромка, любимый сынок и долгожданный внучок – психохроник. Дурачок, если по-простому.
