Нина Че – Дурдом. Роман основан на реальных событиях (страница 5)

– По словарю. Убийца – «тот, кто совершил убийство». Почему одних убийц мы честно называем убийцами, а других героями, ведь и те, и другие лишили кого-то жизни? Только потому, что герои убивают тех, кто не угодил государству. То есть при необходимости государство переобувается в воздухе, временно снимая табу, и переименовывает преступление в подвиг. И общество это съедает, хотя от перестановки слов суть дела не меняется!

Рита со словарём не спорит, но спрашивает:

– А если это самозащита? Например, на тебя напали и ты убил нечаянно, защищая свою жизнь.

– В твоём предложении уже содержится ответ: ты сказала «убил». Раз убил, значит, убийца, без вариантов. Тут надо или крестик снять, или трусы надеть, или словарь переписывать и добавлять: «…совершил убийство, кроме лишения жизни моджахедов, душманов…» и других лиц, убийство которых не считается преступлением. Только переписывать словарь придётся частенько, – заключаю я. – Что же касается милосердия и гуманизма – это очень здорово, что мы об этом беспокоимся. Только оно должно применяться ко всем живым существам. Милосердие к своим сородичам – это просто внутривидовая солидарность. Но даже её у нас нет.

Рита заканчивает дела, снимает чайник, и мы дружно хрустим сушками, сплетничая о коллегах.

***

Утром мы сталкиваемся на лестнице с Крысой-Ларисой. Она, единственная из персонала, в своей обычной униформе – цветастом халате и домашних войлочных тапочках. Остальные стараются одеваться прилично даже в дурдоме.

Я собираюсь пройти мимо, не утруждая себя приветствием, тем более что Лариса никогда на них не отвечает.

– Здравствуйте, Юлия Борисовна, – заговаривает завхоз первой, и её двойной подбородок колышется от неожиданной радости видеть меня.

Мне кажется, или я слышу льстивые нотки в её голосе?

– Представляете! Она поздоровалась со мной ПЕРВАЯ!

– А меня она теперь зовёт по имени-отчеству, – хихикает Лилька. – раньше тыкала всегда. Что это с ней? Юлька её поломала?

– Она всем тыкает, кроме начальства, – говорит Рита. – Всё с ней в порядке: такие люди, как животные – им надо показать зубы, чтобы они начали уважать тебя.

– Девчонки, а вы репортёров видали? – переводит тему Лилька.

– Не-а. Чё за репортёры?

– Вчера приходили, три человека.

– Мы же вчера не работали. И чё хотели? – интересуюсь я. – Узнать, как спиздили целую фуру гуманитарки из музыкального зала?

Гуманитарная помощь пришла то ли из Америки, то ли из Европы. Нет, точно не из Америки, раз машиной везли. Её выгрузили в музыкальный зал и заперли. Кто видел, говорили, весь был завален под потолок, из-за чего отменили ежедневные пятиминутки и утренники.

Когда зал открыли через пару месяцев, он был практически пуст. Нам же на шесть групп досталось по шоколадке – «сладкое нашим всё равно нельзя», по несколько мягких игрушек и в интернатские группы перепало по деревянной машинке-дрезине, манежу и странному гигантскому мячу с резиновой ручкой – непонятно, что с ним делать.

Продвинутая Лилька – и откуда всё знает? объяснила, что на мяч надо садиться верхом и скакать, держась за ручку. Мы с ней и скакали по очереди под бурный хохот детворы – сами дети огромных мячей пугались.

Весь дурдом, кроме причастных к распределению гуманитарки лиц, злобно смеялся, воображая, как два мяча, два манежа и две машинки катались из угла в угол по огромной фуре, следующей из Европы до Приволжска.

– Да ничё они не хотели – вначале часа два сидели у главного, коньяк хлестали. Потом пробежались по группам, фотографировали. В твоей бывшей были, четвёртой. Наташка говорит, еле на ногах стояли, морды красные у всех.

– Наверное, у Оли с Геной интервью брали, – ехидничаю я.

– Не, ничего не брали, никого не спрашивали. Просто поснимали прямо из дверей, да ушли, – сообщает Лилька. – Даже в группу проходить не стали, хотя Наташка предлагала – наверное, сама в газету надеялась попасть. Сказала, брезговали, и даже не скрывали – Лёшка-онанист опять свою мочу из лужи хлебал, так одного прямо на пол чуть не вырвало.

– А из какой хоть газеты? – спрашивает Рита, тоже не заставшая писак.

– Вроде из «Приволжского обозрения».

«Приволжское обозрение» считает себя серьёзным изданием с сорокалетним стажем. Правда, прежние тридцать восемь лет она называлась «Коммунист Приволжска» и была официальным рупором города, а теперь репертуар полностью сменился вместе с редакцией.

Интересно будет почитать, что там про нас накалякают.

***

Никакой транспорт до дурдома не ходит, он в глубине частного сектора и от любой остановки приходится шлёпать километра полтора. В хорошую погоду, как сегодня, я не прочь и прогуляться.

На полпути меня окликает детский голос:

– Девушка, а девушка!

Я оборачиваюсь, не останавливаясь – время до дурдома точно рассчитано, а опаздывать я терпеть не могу. У кованой калитки на той стороне улицы стоит цыганёнок лет двенадцати.

– Пошли, я тебя трахну! – скалится наглец.

– А пошли! – весело отвечаю я и, круто развернувшись, делаю вид, что пересекаю дорогу.

Малолетний нахал юркает за калитку и быстро щёлкает замком.

Вот говнюк! И где научился таким словам?

Не то, чтобы я обладала такой восхитительной реакцией, просто буквально накануне Лилька жаловалась, как в холле общественной бани её облапал цыганёнок лет девяти, пока она сушила волосы. Так что этому засранцу не удалось застать меня врасплох.

Дурдом гудит, как улей: наконец-то вышел репортаж в «Приволжском обозрении».

– Не, ты глянь, какие сопли: «…вина этих деток только в том, что они родились больными. Этого хватило, чтобы родители отказались от них…», – выплёвывает Наташка. – Вот гады! Да чтоб у вас самих родилась такая «больная детка»!

От возмущения её и без того вытянутое лошадиное лицо вытягивается ещё больше.

– Ну-ка, дай. – я вырываю газету у няньки.

Ого, нам отвели аж целый разворот!

«Гнездо „Кукушки“: как живётся в детском доме сиротам?» – риторически вопрошает заголовок.

Статью иллюстрирует портрет Генки в кукольной коляске. Генке уже пять, а весит он четыре килограмма, как грудничок, и мыть его носят, держа за завязки ползунков.

Я читаю вслух вредным голосом:

– «Вот сидит малыш Гена. Он задумчиво смотрит в окно. Интересно, какие мысли бродят в маленькой голове бедного сиротки? Вспоминает ли он маму, которая бросила его одного в холодном чужом казённом доме?».

Вот ведь суки!

Если бы они спросили у Наташки, «о чём думает Гена», она бы популярно объяснила, что никакую маму он не вспоминает, потому что идиот. И это не ругательство, а медицинский диагноз – идиотия, крайняя степень умственной отсталости. Разум Гены настолько недоразвит, что в нём нет места даже базовым инстинктам, таким, как реакция на боль, температуру, еду. Когда приносят ужин, все обитатели группы нетерпеливо орут и воют на разные голоса, сползаясь к столам. Только не Гена, которого покормишь – хорошо, не покормишь – всё равно.

Целыми днями инвалид совершает одно автоматическое движение: большим пальцем левой руки методично и неустанно царапает левую щёку. Когда щека расцарапана до крови, Гена орёт. Руку пробовали привязывать к коляске – тогда он орёт из-за того, что не может её поднять. Это бесконечное действо удалось прервать, когда мы сообразили надеть на руку Гене варежку. Теперь он так же карябает щёку, но мягкая варежка мешает членовредительству.

И ни в какое окно Гена не смотрит, хотя бы потому, что его коляска всегда стоит спиной к окну, чтобы персоналу было хорошо видно самого Гену.

– «Вот девочка Алина…» – продолжает Наташка, вырвав газету обратно. – «В её глазах грусть и тоска по маме…».

Нянька затейливо матерится, и я боюсь, что её хватит удар – всё-таки она уже немолодая, хорошо за тридцатник. Наташка яростно напяливает соски на бутылочки с кефиром и стремительно скрывается в спальне, шарахнув дверью.

Грустной девочке Алине пять, у неё диагноз кретинизм, низкий, в два пальца, лоб, покрытый тёмной растительностью. Она целыми днями ползает на заднице по полу группы, крепко сжав негнущиеся парализованные ноги, и мастурбирует. Испытав оргазм, громко вопит, распялив огромный рот с редкими испорченными зубами, падает на бок и мгновенно засыпает. Проснувшись, начинает заново свою бесконечную половую жизнь. Во время этих странствий Алинины колготки съезжают с тощей задницы до колен, и всё, чем мы можем ей помочь – это натянуть их обратно, оттащить её, спящую, на палас и сменить на чистое испачканное бельё.

– Раз им так жалко Гену с Алиной, могут их усыновить и подарить материнское тепло, – предлагаю я неведомым журналистам. – Или хотя бы прийти сюда волонтёрами на недельку. Как считаешь, за недельку розовые сопли успеют подсохнуть?

Наташка непонимающе смотрит на меня и было открывает рот, но тут из спальни доносится грохот и гневный рёв. Я поднимаю бровь.

– Олька, – объясняет нянька.

Ясно – кефир несладкий, Олька его терпеть не может и мощным броском посылает бутылочку через всю спальню. Вот бы кому в бейсбол играть!

Я захожу в спальню, выуживаю кефир из-под Лёшкиной кровати. Всё это время разъярённая Оля орёт, как пожарная сирена. Сажусь на край кровати, сую соску ей в рот и, пока она не спохватилась, что кефир всё тот же, глажу пергаментную кожу тоненькой птичьей руки. Вой немедленно смолкает.